Психология совка

Оглавление

Введение. 1

«Генетическая теория». 2

Эксперимент с шестью обезьянами. 2

Психология совка-1. Страна утраченной эмпатии. 4

Что такое эмпатия. 5

Способы подавления эмпатии. 7

Отступление о чувствах. 8

Попытка самоанализа. 9

Коммунистический парадокс. 9

Антиэмпатия. 11

Психология совка-2. Воля к управлению. Часть Первая. 11

Эпиграф.. 12

Немного фантастики. 13

Оккупационный принцип. 14

«Демократический централизм». 15

Окружение совка. 16

Психология совка-2. Воля к управлению-2 Часть вторая. 17

Демократия как недобросовестность. 17

Пример «Крымска». 18

Пленники конспирологии. 19

Бараны и страх (продолжение "Психологии совка-2") Часть третья. 20

Участковый Каттани. 20

Ответ совка. 22

Основа – страх. 22

Назойливые конструкты.. 23

Умники-прогрессоры.. 24

Три дискурса российской политики. 26

Вступление. 26

1. Либералы.. 28

2. Коммунисты.. 29

Проклятие российского богатства. 29

Медийный образ богатства. 31

Ниша красных. 31

Социальные правила арифметики. 32

Главный вывод. 33

3. Нацисты.. 33

Заключение. 33

Тема короткоствола. 33

 

 

Введение

Вот все говорят – совки, совки… Одни жалуются, что «народ не тот попался», другие первых в этом уличают – «ага! Вам ещё и народ какой-то другой подавай! Убирайтесь-ка лучше в свой Израиль!» В общем, одни обличают, другие обижаются, но ясно, что тема актуальна. Двойственность в отношении к своему народу – к самим себе то бишь – прорывается постоянно.

С одной стороны, любим кичиться, что «мы – белые люди», «европейцы» (не то что какие-то таджики или, прости господи, «лица кавказской национальности»), словом, не дикари и не азиаты. С другой – какой-то тайный зуд, национальный комплекс неполноценности не даёт покоя, похоже, даже самым истовым русофилам и путинолюбам. Есть у наших людей подозрение, что мы – какие-то не такие. То ли не совсем белые, то ли не совсем люди. Возможно, даже наверняка, лучше чем то и другое. У нас ведь «особый путь», и Христа мы славим правильнее всех.

Но всё-таки, всё-таки…

Так всё-таки – кто мы? Такие же, как все? Или у нас «особый путь» и «Третий Рим»? Или – Азия-с, «Азиопа»? Или, может быть, справедлив компромисс, предложенный Галковским – мол, русские – это «самая глупая белая нация»?

Как нам к себе относиться? Согласитесь, от этого многое зависит. Какие-то шаги будут эффективны, если иметь в виду «европейцев», и совсем не сработают, если окажутся направлены на носителей сакрального знания о «третьем пути». А меры, сделанные в расчёте на «азиатскую деревенщину», вызовут отторжение у «Европы». Как быть?

Самый простой вариант – постулировать, что мы такие же, как и все, и нечего тут копаться. Однако это сомнительно. Как-никак, а у нас за плечами несомненные 70 с лишним лет коммунистической диктатуры – опыт уникальный для любого народа. Не забудем, что коммунизм – это ведь была самая настоящая тоталитарная идеология, то есть такая, которая предъявляла претензии на контроль не только над поведением индивида в общественных местах и на работе, но и ВЕЗДЕ: в семейной жизни, на досуге. Государство «совка» хотело знать о своих гражданах всё – что они едят, о чём разговаривают у себя на кухне, что читают, какую слушают музыку, изменяют ли супругам. Даже то, о чём они думают, не совершают ли при этом какого «мыслепреступления».

И весь этот тотальный контроль вёлся не просто так. Коммунисты не скрывали, что они всё это проделывают с конкретной целью – «воспитать нового человека». Огромная госмашина – а ведь в мире совка, собственно, не было ничего, кроме госмашины – крутилась 70 лет, утюжа 3 или 4 поколения, производя из «человеческого материала» (тоже коммунистический термин) нечто новое и невообразимое!

Так почему бы не допустить – хотя бы в качестве гипотезы – что им это, хотя бы отчасти, удалось? И что «новые люди», о которых шла речь – это и есть МЫ? Причём не только мы, но и наши дети; ведь если новый человек СДЕЛАН, то в результате спаривания новых людей будут рождаться на свет тоже новые люди. Не так ли?

Рассмотрим для начала самую распространённую «народную» гипотезу о том, как именно повлияло 70-летнее коммунистическое правление на состояние нынешнего народонаселения.

 

«Генетическая теория»

Популярное воззрение заключается в том, что «большевики уничтожили цвет нации» — частью расстреляли, частью сгноили в ГУЛАГе, частью выслали из страны. И от этого, мол, все беды – стало появляться гораздо меньше талантливых учёных, деятелей искусств и прочего, потому что «испортили генофонд». Что такое «генофонд нации», как именно и какие «гены» влияют на проявление талантов в области науки и искусства – это говорящие, как правило, представляют себе крайне смутно, что, впрочем, никак не влияет на их абсолютную убеждённость в своей правоте.

В ответ сторонники СССР не без оснований тут же вспоминают про ракеты, перекрытый Енисей и несомненные успехи совка в области балета. При объективном рассмотрении можно обнаружить ещё массу примеров, показывающих, что с талантами в СССР – в самых разных областях – дела обстояли вовсе не так уж катастрофично.

Однако дело даже не в этом. Человеку, знакомому с современной генетикой и психологией, с самого начала известно, что столь сложные и многоуровневые функции, как «талант» и «интеллект» вообще слабо соотносятся с наследственностью. Интеллект – птица вольная, веет, где хочет. Да оно и понятно: если бы дело обстояло иначе, сейчас в Академиях наук заседали сплошь внуки Эйнштейна и дети Ландау. То же и с талантами: потомки выдающихся писателей и художников, как правило, проявляют выдающиеся способности только в проматывании доставшегося вполне материального наследства, но никак не в творчестве.

Таким образом, теорию «оскудевшего генофонда» мы можем смело признать несостоятельной. Никакой прямой связи между генами и разнообразием творческих и научных потенций общества, по всей видимости, нет. Что же тогда? Или, может быть, стоит признать «нулевую гипотезу» — что большевики, при всём старании, всё же никак не могли изменить НАС? Кишка у них тонка! На генном уровне модификация невозможна, значит, она вообще невозможна! Не так ли?

Не будем торопиться с выводами.

 

Эксперимент с шестью обезьянами

Этологи – специалисты, изучающие поведение животных – провели за последние сто лет тысячи разных экспериментов с обезьянами, но один из них, на мой взгляд, особенно красив. Редко кому удавалось достичь на этой ниве не то что блестящих научных результатов, но и прямо-таки философских глубин.

Вот его описание. В большой, просторной клетке обитают шесть обезьян. В дальнем углу клетки затейники-экспериментаторы подвешивают целую гроздь (или целое лукошко – не помню) спелых, вкусных, соблазнительных фруктов и/или бананов. Рано или поздно одна из обезьян, фланирующих по клетке, обнаруживает этакое богатство и, естественно, тянет к беззащитно висящему лакомству передние конечности. За ней начинают подтягиваться и другие обезьяны. Но, не успевает она до них даже дотронуться, как происходит СТРАШНОЕ: в клетку с диким шумом и гиканьем врывается целая орава экспериментаторов – которые, оказывается, всё это время были начеку и только ждали момента!

В итоге, нежданно-негаданно, на бедных обезьян обрушивается страшная КАРА: в руках у экспериментаторов – сильные брандспойты, они безжалостно направляют хлёсткие струи во всех без разбору обезьян и сгоняют их в противоположный от лакомства угол клетки. Через некоторое время они уходят, и на «поле боя» остаются лишь обитательницы клетки – жутко напуганные, до костей вымокшие и замёрзшие.

Через какое-то время другая обезьяна пытается всё ж подобраться к фруктам – и сцена повторяется, а на полу клетки появляются новые лужи воды. Всё, урок усвоен! Наши человекообразные родственники занимаются в клетке своими делами, и ни одна даже не смотрит в сторону по-прежнему аппетитно висящих фруктов в дальнем углу.

(До сих пор в эксперименте не было ничего интересного – так, обычное научение с отрицательным подкреплением. Но терпение! Самое интересное только начинается)

Когда обезьяны окончательно успокаиваются, экспериментаторы аккуратно изымают из клетки одну обезьяну и выпускают вместо неё другую, «новенькую». «Новенькая» знакомится с товарками, начинает обследовать клетку и, естественно, натыкается на ту самую гроздь лакомства. Едва только она собирается закусить – к ней немедля с предостерегающими криками бросаются сразу несколько «старых» обезьян и, схватив «за руки», оттаскивают прочь. В крайнем возбуждении они втолковывают «новенькой», что эти фрукты брать нельзя! Нет! Ещё бы – они-то знают на своём горьком опыте, ЧЕМ это чревато для обитателей клетки…

«Новенькая» быстро соображает, что к чему, и тоже, как и все, больше не делает даже попыток подойти к нахально вывешенному лакомству.

Тогда экспериментаторы идут на следующий шаг: они забирают из клетки ещё одну «старенькую», пережившую налёт с брандспойтами, обезьяну – и так же заменяют её «новенькой». С ней происходит та же история: она натыкается на фрукты в дальнем углу, пытается ими полакомиться, но на неё налетают остальные и, громко визжа, дают понять, что это «низзя!» Характерно, что в церемонии «убеждения» принимает активное участие и та, что была «вброшена» в клетку недавно, перед этой обезьянкой.

Далее процедура повторяется ещё четыре раза: экспериментаторы последовательно убирают из клетки «старый состав» и заменяют его – по одному – на «новеньких». В конечном итоге наступает апофеоз: в клетке сидят шесть обезьян, которых НИКТО и НИКОГДА не поливал из брандспойта, на которых вообще никогда не обрушивалась НИКАКАЯ внешняя кара за попытки полакомиться – но тем не менее, все они полностью игнорируют свежие, аппетитные фрукты в зоне прямой досягаемости. То есть ведут себя совсем не так, как, казалось бы, должны себя вести обычные, «простые» обезьяны.

Финита!

Смысл описанного эксперимента куда шире, чем наука этология (наука о поведении животных). Его значение вполне можно распространить и на социологию. По сути, нам в максимально упрощённом виде продемонстрирована технология, как можно – без всякой генетики – достичь требуемого устойчивого (!) и воспроизводимого поведения в достаточно большой группе. Можно этот эксперимент слегка мысленно продолжить: к примеру, предположить, что у описанных обезьян в этой же клетке родились дети, подросли, сами стали взрослыми обезьянами – и все они точно так же «знали» бы, что соблазнительные фрукты трогать «низзя!!»

Можно ли было бы сказать в этом случае, что данное «знание» у этих обезьян «в генах»? Очевидно, что нет. Это «знание» закреплено не в генах, а социально – в том обществе, которое составляют данные 6 особей.

Мне кажется, что мы вполне вправе говорить о «социалистическом эксперименте» в терминах данного выше «эксперимента с шестью обезьянами». Просто в случае с СССР «клеткой» оказалась 1/6 часть суши, а «6 обезьянами» — наши деды, отцы, да и мы сами.

И вот именно в этом смысле я и намерен далее говорить о «психологии совка».

Психология совка-1. Страна утраченной эмпатии

Рассмотрение начнём с одного из наиболее бросающегося в глаза отличий. Многие уже не раз обращали внимание, что у нас в России люди как-то на удивление толерантны к огласке различных случаев террора мирных граждан, садизма, пыток в милицейских отделениях и в тюрьмах, «судебным ошибкам», в результате которых невиновные люди получают невероятные сроки, и т.п.

Не раз отмечалось, что россияне удивительно спокойно переживают даже самые шокирующие вещи – скажем, случаи насилия и жестоких убийств детей. В той же Европе – как, например, не так давно в Дании – публика гораздо более возбудима: их небольшие (по сравнению с российскими мегаполисами) города то и дело сотрясают многотысячные, порой даже стотысячные демонстрации и митинги, устраиваемые возмущёнными гражданами, прознавшими, к примеру, об орудующей в стране банде педофилов-убийц или чем-то в этом роде. А что творится, если вскрываются факты пыток со стороны «правоохранителей»!

У нас же – тишина. Хотя в массовые медиа периодически проникают дикие, по европейским меркам, скандалы: то смерть арестованного по ложному обвинению Магнитского в тюрьме от пыток и отсутствия медпомощи; то недавно вскрывшиеся факты пыток в Санкт-Петербургских и казанских отделениях милиции; то массовые убийства мирных женщин и детей по типу Кущевки… Можно вспомнить и грандиозные катастрофы, связанные с человеческими жертвами – например, взрывы на шахтах или та же авария на СШГЭС – в западных странах такие жуткие по своим последствиям события тоже, как правило, становятся поводом для различных акций гражданского протеста. Не говорим уж о таких весьма неоднозначных по результатам действий спецслужб терактах, как «Норд-Ост» и Беслан: во многих странах спецслужбы не смогли бы столь вольно отнестись к сохранности жизней заложников (в особенности женщин и детей) ИМЕННО потому, что побоялись бы сильного общественного резонанса. Как видим, в России это не создало спецслужбам практически никаких проблем – никакого «низового» резонанса просто не было.

Примеров можно привести ещё массу, их общая особенность – практическое отсутствие какой бы то ни было реакции российской «улицы», то есть рядовых граждан. Все российские скандалы, связанные с пытками, убийствами детей, вопиющим глумлением судебной системы над невиновными людьми и пр., носят у нас чисто медийный характер, то есть они начинаются в прессе и в ней же, как правило, и заканчиваются.

Почему так? Почему мы, россияне, столь инертны в сравнении с другими такими же, как мы, «белыми людьми»? Безусловно, на то есть причины юридические (несовершенство законодательства о митингах), политические (в стране неразвита политическая жизнь), исторические (после стольких лет большевизма у людей нет привычки собираться на самостийные митинги)… Но всё-таки, как мне кажется, одна из важнейших причин – социально-психологическая. А именно – у наших людей действительно есть значительные (в сравнении с тем же Западом) проблемы с эмпатией.

 

Что такое эмпатия

Вообще эмпатия – это качество, изначально присущее виду homo sapiens. Более того, есть она и у многих высших животных. Словари определяют эмпатию как «способность сопереживать эмоциональному состоянию другого человека». Говоря попросту, это способность чувствовать эмоцию другого.

Вполне возможно, что отдельной особи способность ощущать, скажем, боль и страдания другого существа особой радости не доставляют, однако ясно, что в принципе это качество весьма полезно для выживания вида: оно побуждает людей и зверей помогать более слабым и может служить лучшей сохранности популяции.

Более того, можно сказать, что в ряде случаев эмпатия действительно «прописана» в генах: например, все мы «запрограммированы» так, что плач ребёнка внушает нам беспокойство, «действует на нервы», побуждает сделать что-нибудь для малыша. Детский плач действует на всех – независимо от того, любит или не любит детей тот или та, кто его слышит. Так уж задумала мать-природа, видимо, считая, что человекообразным обезьянам особенно важно всем миром заботиться о детях; слишком долог у них период взросления и, соответственно, относительной беспомощности…

А теперь давайте прочтём этот фрагмент из знаменитых «Писем Шолохова Сталину» — тех самых, где то ли автор, то ли не-автор «Тихого Дона» описывал вождю особенности коллективизации на Кубани.

 

«Было официально и строжайше воспрещено остальным колхозникам пускать в свои дома ночевать или греться выселенных. Им надлежало жить в сараях, в погребах, на улицах, в садах. Население было предупреждено: кто пустит выселенную семью — будет сам выселен с семьёй. И выселяли только за то, что какой-нибудь колхозник, тронутый рёвом замерзающих детишек, пускал своего выселенного соседа погреться. 1090 семей при 20-градусном морозе изо дня в день круглые сутки жили на улице. Днём, как тени, слонялись около своих замкнутых домов, а по ночам искали убежища от холода в сараях, в мякинниках. Но по закону, установленному крайкомом, им и там нельзя было ночевать! Председатели сельских советов и секретари ячеек посылали по улицам патрули, которые шарили по сараям и выгоняли семьи выкинутых из домов колхозников на улицы.

Я видел такое, чего нельзя забыть до смерти: в хут. Волоховском Лебяженского колхоза ночью, на лютом ветру, на морозе, когда даже собаки прячутся от холода, семьи выкинутых из домов жгли на проулках костры и сидели возле огня. Детей заворачивали в лохмотья и клали на оттаявшую от огня землю. Сплошной детский крик стоял над проулками. Да разве же можно так издеваться над людьми

Мне казалось, что это один из овчинниковских перегибов, но в конце января или в начале февраля в Вёшенскую приехал секретарь крайкома Зимин. По пути в Вёшенскую он пробыл два часа в Чукаринском колхозе и на бюро РК выступил по поводу хода хлебозаготовок в этом колхозе. Первый вопрос, который он задал присутствовавшему на бюро секретарю Чукаринской ячейки: «Сколько у тебя выселенных из домов?». «Сорок восемь хозяйств». «Где они ночуют?» Секретарь ячейки засмеялся, потом ответил, что ночуют, мол, где придётся. Зимин ему на это сказал: «А должны ночевать не у родственников, не в помещениях, а на улице!»

После этого по району взяли линию ещё круче. И выселенные стали замерзать…»

http://rys-arhipelag.ucoz.ru/publ/31-1-0-1402

Ещё раз представим себе эту картину: богатое русское село. Мороз. На морозе слышны плач и стоны детей и матерей, которые в буквальном смысле замерзают заживо. Эти крики и плач слушают целыми сутками станичники в своих тёплых домах – но пускать замерзающих в свои дома НЕЛЬЗЯ, таков строгий приказ Советской власти…

На что это более всего похоже? Садизм, «перегибы на местах», «головокружение от успехов»? Безусловно, так. Но есть и ещё кое-что. Вспомним описанный «эксперимент с шестью обезьянами». Разве не похоже всё происходившее в станице – и видимо, ещё в сотнях и тысячах подобных станиц, деревень, сёл и аулов по всему коллективизируемому СССР – на какой-то безумный ОБУЧАЮЩИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ? Эксперимент, в котором с людьми обращались примерно как с теми же обезьянами?

Чему же «обучали» станичников коммунисты? И вообще, что это за обучение – ведь выселенные женщины и дети, очевидно, заболевали и умирали?

«Обучали» не их. Для коммунистов выселенные «кулаки» — расходный материал. Истинный объект обучения, точнее НАУЧЕНИЯ – те станичники, которые оставались в домах и потом должны были старательно работать на Советскую власть в колхозах и на стройках коммунизма.

Чему же их «научали»? А именно этому – подавлять эмпатию. Так же, как наших шестерых обезьян учили подавлять естественное чувство голода, вызываемое видом аппетитных фруктов.

В обоих случаях налицо БЕЗУСЛОВНЫЙ рефлекс. Банан вызывает у здоровой обезьяны слюноотделение и желание его схватить; плач замерзающего у тебя под окном ребёнка, как мы уже говорили, вызывает столь же безусловное желание что-то для этого ребёнка сделать. Это Природа!

Однако большевики спор с природой считали для себя делом привычным. «Течёт вода Кубань-реки, куда велят большевики». В данном случае – Шолохов не зря выяснил, что происходившее было не «инициативой с мест», а партийным указанием – партия чётко указала, наличие какого чувства у своих колхозников считает абсолютно нежелательным.

Как видим, с теми, кто поддавался «животному» чувству и пускал несчастных в дом погреться, не церемонились ни минуты – тут же самих вышвыривали на мороз, вместе со всей семьёй.

Именно это я и называю «созданием нового человека». Новый Человек, по мысли архитекторов Светлого Коммунистического Завтра, должен спокойно сидеть дома и, скажем, пить чай, никак не реагируя на плач и крики замерзающих прямо у него под окнами почти раздетых в мороз односельчан.

Важно понять, что большевики в данном случае стремились «вырезать», удалить у будущих колхозников не сочувствие как таковое, а именно эмпатию – способность к чувству, к восприятию чувства других людей.

В дальнейшем, если мы посмотрим на историю СССР, в особенности – на историю так называемого «диссидентского движения», мы увидим, что «научение» не прошло даром. В точности как в нашем примере с обезьянами, в социуме закрепилось убеждение, что всем тем, кто находится в конфликте с государством «рабочих и крестьян», то есть «политическим», просто НЕЛЬЗЯ СОЧУВСТОВАТЬ.

 

Способы подавления эмпатии

Безусловно, в СССР применялись и другие способы «подавления эмпатии». Например – непременное «единогласие». Многими наблюдатели ретроспективно с удивлением отмечали, что при Советах государству и его партийным органам было совершенно недостаточно осудить какого-нибудь человека или «антипартийную группу» простым большинством голосов. Нет, решение непременно должно было бы быть единогласным, а в адрес «отщепенцев» со словами гнева и презрения должны были выступить чуть ли не все поголовно. Даже отказ проголосовать, сказавшись «больным», требовал особого гражданского мужества и рассматривался мемуаристами чуть ли не как подвиг, на который были способны единицы.

Почему это делалось? Какой был в этом психологический смысл? Смысл всё тот же – подавление эмпатии. Человек, на которого обрушилась вся мощь государственного или партийного аппарата, пусть даже он осуждён за реальные грехи, априори вызывает сочувствие… точнее, должен вызывать его у тех, в ком ещё жива способность к эмпатии.

И именно пробуждения эмпатии Советская власть стремилась всячески избежать. Потому и должен был всякий потенциальный «сочувствующий» с максимально возможным пылом осудить «отщепенца», проорать публично, что ему ещё «мало дали», потребовать «расстрелять как бешеную собаку» и т.п. За натуральностью выражения «гнева» бдительно следили «старшие товарищи», и горе было тому, кто «осуждал» не слишком ретиво…

Отсюда же – неформальный, но явственный для всех запрет на любые контакты с «наказанным» властью. Многочисленные мемуаристы советской поры рассказывали, как в моменты «опалы» вокруг них мгновенно образовывалось «безвоздушное пространство», все «друзья и коллеги» моментально испарялись из зоны видимости. Почему? Опять же – все были в курсе негласного правила, что с «наказанным» общаться нельзя, это табу. Откуда это «знание»? Да оттуда же, откуда у обезьян из эксперимента.

В некоторых мемуарах авторы с каким-то удивлением вспоминают о смельчаках, которые не покидали их даже в самые тяжёлые моменты «опалы» — давали подработки, помогали с едой и одеждой – и их даже никто за это не наказывал! Думается, тут тот же самый случай: экспериментаторы с брандспойтами давно уже думать забыли о своём «эксперименте» — а обезьяны всё ещё ходят голодными под связкой бананов, опасаясь к ним притронутся. «Таков обычай!»

В СССР также действовал ещё один мощнейший механизм подавления эмпатии – это Советская Армия. Каждые полгода она поставляла в «народное хозяйство» миллионы молодых мужчин с надёжно блокированной способностью к эмпатии.

Каким образом? Это достигалось «само» через господствовавший практически во всех воинских частях социально-психологический механизм «дедовщины». Более подробно о «дедовщине» см. моё специальное исследование данного феномена, здесь же лишь отмечу, что «дедовщина» в армии, построенная на непрерывных издевательствах и унижениях, служит, в частности, прекрасным средством подавления эмпатии. В в/ч, поражённой «дедовщиной», склонный к эмпатии военнослужащий просто не мог долго протянуть в казарме: постоянное лицезрение сцен насилия и унижения собственных «однополчан» этому мало способствует. В результате те призывники, кто изначально был мало склонен к эмпатии, «дубели» в армии окончательно. Те же, в ком эта способность оставалась жива, или вступали в безнадёжный конфликт со всем «воинским коллективом», включая офицеров, и погибали (избиение «дедами», самоубийство), или же – подобно шолоховским станичникам – приучались успешно давить в себе непрошенные чувства.

 

Отступление о чувствах

Кстати, о непрошенных чувствах. Многие люди, мало знакомые с психологией, склонны считать эмоции вредными. Они, дескать, лишь мешают эффективно принимать решения и достигать поставленных целей, «путают» человека, «превращают его в размазню» и т.п. Вот, дескать, как было бы здорово, если б можно было у человека эмоции вообще отключить! Какой бы эффективный получился деятель, настоящий мачо или, на худой конец, женщина-вамп! Не правда ли?

Увы, не правда. Точнее сказать, дело обстоит прямо противоположным образом. В психиатрии психические расстройства, связанные с «отключением» эмоциональной сферы у больных, достаточно хорошо известны. Вызывается это, как правило, органическими поражениями головного мозга. Такие больные в самом деле не в состоянии испытывать практически никакие эмоции… но это вовсе не делает «эффективными биороботами».

Наоборот: главная проблема «безэмоциональных» больных заключается в том, что они вообще, оказывается, неспособны к действиям! Нет эмоций – нет мотивации, нет мотивации – нет действий. Главная проблема психиатров с больными без эмоций – научить их принимать хоть какие-то, самые простейшие решения, типа – есть кашу или овощи, лежать или стоять и т.п. Интеллектуально они, как правило, вполне сохранны, могут многое объяснить, обо всём поговорить, всё обосновать… Единственное – сделать ничего не могут.

Не правда ли, есть что-то похожее на наш народ, «дорогих россиян»? Та же, удивляющая многих, вялость и апатия, неспособность отстаивать даже свои простейшие права. У нашего народа, как у социального организма, тоже, как видим, отключены эмоции… Точнее, то, что я бы назвал «Главной Социальной Эмоцией» — эмпатию. Нет эмпатии – нет и социальных действий. А её в самом деле нет – она надёжно блокирована.

Возможно, именно поэтому у нас в стране до сих находится в столь странном, полумёртвом состоянии профсоюзное движение. Ведь в основе любых профсоюзных действий лежит СОЛИДАРНОСТЬ, а солидарность невозможна без эмпатии. Эмпатия – основа солидарности. Иначе зачем люди будут начинать забастовку, требуя, к примеру, вернуть работу своим уволенным товарищам?

Если нет эмпатии – то есть активного сопереживания тем, кому в настоящий момент ещё хуже, чем тебе – тогда «эмпатоэктомированному» приходится прибегать к рациональным доводам, типа «если я не выступлю сейчас в поддержку уволенных, то завтра, возможно, уже уволят меня…» Проблема всех рациональных доводов в том, что они – как мы уже знаем от психиатров – не могут составлять надёжной мотивационной основы. И понятно, почему: ведь на любой довод «за» всегда можно найти десяток «против» и ещё сотню «не совсем за».

В итоге профсоюзники вяло обмениваются между собой различными доводами за и против, а профсоюз влачит в основном виртуальное существование…

 

Попытка самоанализа

Рассуждая об не совсем приятных особенностях собственного народа, всегда надо иметь в виду, что ты тем самым, в определённом смысле, выносишь приговор и самому себе. Ведь о чём мы сейчас говорим? По сути, о чём-то вроде «народного БИОСа». О неких «предпрограммах», заложенных в наше сознание и подсознание, по сути, ещё до нашего рождения.

Значит, строго логически говоря, всё это должно быть характерно и для меня самого. Я ведь тоже – часть народа. Значит, мой БИОС, если хотите, точно так же повреждён. Тот есть описанное «нарушение эмпатии» должно быть характерно и для меня самого…

Я думал над этим. И всё время возвращался к своей большой работе над проблемой «дедовщины в армии». Я ведь действительно много копался во всём этом – разговаривал с дембелями, читал отчёты, делал классификации… В процессе ко мне периодически приходила шальная мысль, что «в этом есть что-то не то».

Я всё-таки думаю, что человеку с нормальной эмпатией было бы чрезвычайно трудно перебирать все эти случаи стационарных издевательств, составляющих СУТЬ нашей армии; издевательств, поставленных «на поток», ставших системой. Описывать эту систему, выяснять её целесообразность – зачем? Думаю, что для человека с развитым даром сопереживания всё это было бы слишком тяжело «изучать». Возможно, в том, что я выбрал само это направление, проявляется этот внутренний порок – сниженная эмпатия.

 

Коммунистический парадокс

Из всего вышеизложенного есть одно следствие, которое можно даже счесть забавным. Очень похоже, что коммунистическая пропаганда имеет чрезвычайно мало шансов на успех именно у нас, в постсовке.

Почему? Ответ прост. Исторически и содержательно «красная» пропаганда чрезвычайно эмоциональна и даже слезлива. В сущности, она вся и построена на эксплуатации чувства «братства» и той же самой эмпатии. Вспомним хотя бы текст самой популярной революционной песни времён ВОСР – «Варшавянки»:

«Мрёт в наши дни с голодухи рабочий,

Станем ли, братцы, мы дальше молчать?»

В России 10-х годов прошлого века песня имела несомненный успех, звала людей на баррикады. Однако теперь, в 10-х годах века нынешнего, мы имеем народ, прошедший через долгое и целенаправленное «психическое моделирование» теми же коммунистами. И как теперь подействует на народ «Варшавянка»?

Да никак, и это совершенно очевидно. Наши люди даже не поймут, о чём тут, собственно, речь. Мрёт с голодухи какой-то рабочий… НУ И ЧТО? А какие, собственно, действия ожидаются от нас? Мы-то при чём тут?

Современные коммунисты, трогательно привыкшие действовать «по старинке», от подобных вопросов, совершенно ЕСТЕСТВЕННЫХ для Новых Людей, ими же и выведенных, буквально теряются. Однако современным россиянам действительно непонятно, чего от них добиваются россказнями о голодухе каких-то неведомых рабочих.

Увы, из этого видна и изначальная обречённость «голодовок» типа той, что затеял Шеин в своей Астрахани. «Голодовка протеста» — это вообще по самой своей сути акция, целиком нацеленная на людей с развитой эмпатией. «Человек голодает», «ему плохо», «у него, наверно, жуткая слабость», «он на грани смерти», «как это остановить??!» — вот какие мысли должны, по идее, давить на современников голодающего.

Однако у нас у всех в анамнезе – крики и плач полураздетых детей, замерзающих под окнами наших дедов. Почему они на них не реагировали, мы уже давно забыли, но точно помним, что реагировать НЕЛЬЗЯ. Конечно, в этой ситуации никакие голодающие шеины не имеют ни малейшего шанса привлечь наше внимание. Лишённый эмпатии постсоветский человек просто тупо, в полном недоумении смотрит на Шеина, откровенно НЕ ВРУБАЯСЬ, что этот человек хочет и зачем он это всё делает. Смотрит недолго, а отворотив взгляд, забывает о нелепом голодающем навсегда.

 

Вспомним единственные по-настоящему массовые митинги последнего времени – Болотную и Сахарова. Чем они были вызваны? Что заставило МАССЫ выйти всё-таки на улицы? Кому эти массы сочувствовали?

Да никому, и в этом заключается второй величайший парадокс нашего времени. Ни пытки беззащитных, ни убийства детей в «нулевых» и начале «десятых» не заставили выйти и сотую часть «новых сердитых».

А что же их спровоцировало? Абсолютно РАЦИОНАЛЬНАЯ причина – то, что бюллетени не так посчитали. С ошибками. В сумме должно быть 100%, а по телевизору показали 146%. Это НЕПОРЯДОК.

У нас нет эмпатии, вот в чём дело. Мы не можем спорить с властью из-за ерунды наподобие человеческих страданий или, ха-ха, слезинки ребёнка. А вот арифметические ошибки – это другое дело. Это МОЖНО. За указание на ошибки в расчётах даже тов. Сталин не расстреливал, а даже, бывало, и награждал… Как ни странно, но на откровенно лоялистский («ребята, вы неправильно считаете!») характер «протестов» зимой прошлого года обратили внимание очень немногие.

Антиэмпатия

Люди с начатками эмпатии в стране, где проявления эмпатии запрещены, естественно, страдают. Они вынуждены сопереживать чужой боли, чужому страданию, СОСТРАДАТЬ — но молча, никак себя не проявляя. Однако естественным образом в совке имелась категория вполне эмпатийных людей, которым вся эта ситуация нисколько не мешала. Они, таким образом, оказывались значительно лучше приспособленными к социалистической действительности, и соответственно, сама эмпатийная способность "выживала" и развивалась в совке в основном через них.

Кто же эти люди? Думаю, вы уже догадались: конечно, это садисты.

Ведь что такое, с точки зрения психологии, садизм? Эта та же самая эмпатия, но, так сказать, с обратным знаком. То есть человек способен чувствовать, воспринимать дискомфорт, боль и страдания другого человека — но всё это им на субъективном уровне воспринимается как УДОВОЛЬСТВИЕ.

Садист в советском обществе от своей извращённой эмпатийной способности нисколько не страдал: наоборот, он мог или наслаждаться молча, или же присоединяться к травле (что поощрялось властью) и, таким образом, добавлять к своему удовольствию "новые градусы".

Человек с обычной эмпатией, переживающий страдания другого как свой личный дискомфорт, находился (и находится) в наших условиях в состоянии перманентной фрустрации — так как попытки "исправить ситуацию" "не приняты" или же прямо запрещены. В то же время садист находится полностью в "своей тарелке".

Совковому миру, как и любому другому, всё же нужны были свои творцы, свои художники. В то же время никакое творчество невозможно без переживания сильных и ярких эмоций. Здесь у совка было перманентное затруднение — ведь, как уже указывалось, один из самых сильных классов "социальных эмоций" — эмпатия — был в совке под запретом.

Однако выход был найден. Удивительно ли, что значительная часть "советской культуры" создана мастерами с более-менее ярко выраженными садистическими наклонностями? Наиболее, впрочем, ярко сие проявилось уже в постперестроечную эпоху. "Чернуха" в кинематографе, Пелевин, Сорокин, Ерофеев — ряды, думаю, вы без труда продолжите сами.

Психология совка-2. Воля к управлению.
Часть Первая

В стране уже вроде бы 20 лет демократия, свободные выборы, коммунистическая диктатура повержена. Но, тем не менее, жители страны не демонстрируют никакой особой приверженности идеям демократии – вплоть до того, что само слово «демократ» является для большинства россиян ругательным, и почему-то прочно ассоциируется со словом «воровство». В чём дело? Разве жители постсоветского государства не хотят сами управлять собственной жизнью?

Не хотят. И это весьма интересный результат того эксперимента, который мы здесь разбираем.

Эпиграф

Где-то с год назад участвовал я – как социолог – в одном любопытном исследовании российского Министерства образования. Оно касалось так называемых «детей с ОВЗ», то есть «с ограниченными возможностями здоровья» (это такой современный бюрократический эвфемизм, призванный заменить в официальных бумагах грубое, как правда, определение «дети-инвалиды»).

Я делал интервью и проводил групповые беседы с родителями таких детей, посещал специализированные школы, общался с преподавателями, которые этих детей пытаются приспособить к жизни в суровом мире относительно здоровых россиян. В основном исследование касалось детей с ДЦП – детским церебральным параличом. У них всегда в той или иной степени поражена координация движений, они с трудом передвигаются (чаще всего при помощи коляски), с трудом говорят, для многих огромная проблема – донести ложку до рта, на обучение этому уходят годы. Как-нибудь расскажу обо всём подробнее, а пока – только небольшой эпизод.

Как-то мы уже после «глубинного интервью» сидели и пили чай с очень опытной специалисткой именно по обучению детей с ДЦП, посвятившей этому делу без малого 30 лет. У неё они даже в ВУЗы поступают и успешно их заканчивают! В разговоре я ещё раз выразил своё неподдельное потрясение и жалость к этим детишкам: как же им тяжело живётся, сколько трудов им приходится прикладывать для того, чтобы выполнить простейшие, на наш взгляд, операции!

В ответ опытный педагог кинула не меня взгляд исподлобья и сказала с лёгкой усмешкой:

- Да вы не торопитесь их так уж жалеть!

Ответ показался мне циничным, и я, каюсь, мысленно записал его в разряд «примеров профессиональной деформации». Вот, мол, все врачи таковы – от вида человеческих страданий черствеют, грубеют… А собеседница меж тем продолжала:

- Поймите, они ведь не такие, как мы. Если бы нас – меня или вас – засунуть вот прямо сейчас в такое тело, как у них – да, мы бы безмерно страдали. Оттого что мы бы с вами знали, какие возможности по координации движений, по самим движениям – у нас были, и какие теперь, какая малость осталась. Но вся штука в том, что эти дети в таком теле родились! Понимаете? Оно у них такое всегда было, и то, что вам кажется жутким ограничением, для них – норма!

- Но они ведь видят других… э-ээ… здоровых, — проблеял я. Честно говоря, я был жутко шокирован. – Видят, что у них… то есть у нас… всё просто..?

- Видят, конечно, — безжалостно и твёрдо закончила заслуженная учительница. – Но собственного опыта, личного переживания этой «простоты» у них нет. Мы с вами тоже смотрим, к примеру, в цирке на воздушных гимнастов. Нам чисто зрительно нравится, как они там летают – но разве мы жутко страдаем от того, что сами так не можем?

Я вспомнил о поразившем меня разговоре, когда размышлял над темой данной главы. Ведь, в некотором смысле, постсоветское общество тоже пребывает в состоянии этакого «социального ДЦП»: простейшие общественные движения даются с огромным трудом, координация между различными частями социального организма вообще практически отсутствует. Как результат – общество или вообще не двигается, или движется хаотично и куда-то не туда.

Налицо, казалось бы, критическая неприспособленность к жизни. Но в умах, тем не менее, господствует благодушие и чуть ли не гордость, беспокойства никто не ощущает.

Объяснение парадоксу, оказывается, очень простое: МЫ ВСЕ В ЭТОМ ТЕЛЕ РОДИЛИСЬ.

 

Немного фантастики

Создавшейся сейчас в стране ситуации можно подобрать такую фантастическую аналогию: допустим, в некой стране власти в один прекрасный день решили отучить жителей от традиционного процесса еды, как «контрпродуктивного». Людей заставили получать два раза в день инъекции некоего питательного раствора непосредственно в вену. Укол болезненный, раствор питательный в меру и одинаков для всех – но со временем все, так или иначе, к этому привыкают. Вот уже и поколения выросли на таком «рационе».

А потом – вдруг! – старая власть рухнула, и для потомков прошедших через эксперимент граждан открыли альтернативу. Провозгласили, что отныне можно питаться не только «традиционно» — то есть через питательные шланги в вену – но и «как на Западе», то есть употреблением разнообразной пищи через рот! Безусловно, для страны это целая революция.

Вроде бы преимущества «западного способа» должны быть всем очевидны. Во-первых, он как бы более естественен, более соответствует «человеческому естеству». Во-вторых, питание «через рот» более разнообразно. В-третьих – немаловажно – человек, питающийся за столом, получает возможность подбирать себе еду по собственному выбору, есть то, что ему нравится, и не есть то, что противно. Самое главное – человек ВИДИТ, что он ест! Это не какой-то непонятный раствор, вливаемый в тебя на государственных пунктах раздачи, про который вообще до конца неизвестно, кто и из чего его приготовил!

Наконец, сам процесс еды – это ведь новые, в основном приятные ощущения, это ВКУСНО! Не так ли?

Однако не менее очевидно, что среди «обработанного» населения, точнее, его потомков, сразу же возникнет и мощная, многочисленная оппозиция «западным веяниям». И аргументы «оппозиции» тоже будут весомы.

Во-первых, скажут они, централизованное питание обеспечивает единство нации. Все в одно время получают одну и ту же полезную инъекцию – разве это не сплачивает? Разве это не даёт ощущения единения?

Во-вторых, питание через шланги – это наш путь. Такая у нас специфика родной страны. Так делали наши отцы и наши деды, и были, между прочим, прекрасные люди. Чего ради нам предавать своих отцов?

В-третьих: вот вы говорите «разнообразие». А зачем оно? Мы жили без всякого разнообразия, принимали в вену, что дают – и слава богу, выжили и живём до сих пор! А самое главное – ведь выбирая себе еду самостоятельно, недолго и отравиться! Разве это не реальная опасность? Реальная. Так стоит ли очертя голову забывать свои корни и тащить в рот что ни попадя?

Наконец, эту самую еду ещё надо где-то добывать, потом готовить, а потом ещё ЖЕВАТЬ! Куча усилий и личного времени, а ЗАЧЕМ? Мы привыкли, что всё то, над чем мучаются «обычные люди», делается кем-то и без всякого нашего участия! Зачем нам снова разрабатывать себе дёсны, зубы, вспоминать давно забытые в нашей стране поварские книги… Ради некоего «вкуса»? Да гори он огнём! Ведь эта Ваша ЕДА – это низменно, недостойно, это грязно, в конце концов!

Вот так бы наверняка спорили с культуртрегерами люди, с пелёнок привыкшие получать питательные вещества из инъекций «государства». Примерно такого же типа споры сотрясают российское общество, когда заходит речь о «навязываемой нам Западом «демократии».

Немногочисленные «западники» упирают на «естественность» демократии с точки зрения природы человека, говорят о том, что она обеспечивает разнообразие, что она гораздо больше «заточена» под потребности конкретного индивида, что политическая жизнь при демократии – это интересно, это вкусно, что с её помощью человек обретает контроль над важнейшей стороной своей жизнедеятельности…

Люди с советской и постсоветской психологией слушают все эти бредни угрюмо и недоверчиво. И возражают, упоминая и про «особый путь», и про «отраву», а самое главное – имея в виду, что «вся эта политика» — что-то бесконечно низменное, животное, и что «жевать» — то есть стараться вникать в особенности политической борьбы и принимать свои собственные ответственные политические решения – глупая, ненужная и непонятная РАБОТА.

 

Оккупационный принцип

Когда копаешься в собственном «БИОСЕ» (в чём и состоит суть моего текста), важно определить базовые понятия максимально чётко и вместе с тем просто. Иначе малейшие неточности или двусмысленности заведут потом чёрт знает куда. А уж если мы говорим о таком заезженном и захватанном слове, как «демократия»… Тут, главное, не стоит прежде времени вдаваться в мутные процедурные вопросы типа способов голосования, составе избирательных комиссий, надо или не надо защищать права меньшинства, чем сувенирная демократия отличается от суверенной и т.п.

Основополагающая, ключевая отличительная черта в данном случае – то, каким образом происходит наделение властью: в случае демократии это происходит снизу вверх, от рядовых участников некой общности к руководству. Вообще, для простоты можно выделить всего два типа наделения властью: демократический и оккупационный. В случае первого процесс идёт «снизу вверх», в случае второго – сверху вниз, то есть от более высокого начальства, или «центра», к начальству более мелкому.

Основной особенностью построенного коммунистами «единственного в мире государства рабочих и крестьян» было то, что демократический способ наделения властью в нём вообще отсутствовал. Отсутствовал в принципе, на всех уровнях, что называется, «как класс». И, соответственно, на всех уровнях, от октябрятской «звёздочки» до «выборов» Председателя Президиума Верховного Совета СССР, жёстко и неукоснительно соблюдался оккупационный принцип. Любого рода власть в Стране Советов делегировалась только «сверху вниз» и никак иначе.

Важно, что примеры оккупационного принципа формирования «руководящих органов» (любых!) окружали будущего «гражданина СССР» именно что с детства, с младших классов школы, если не детского сада. Я не зря упомянул октябрятские «звёздочки». Разъясню для молодого поколения – заботливая Советская власть начинала «вовлекать в общественную жизнь» своих юных граждан прямо с первого класса школы: сначала их принимали в «октябрята» (1-4 класс), потом в «пионеры» (5-8 класс), далее в «комсомольцы» (9 класс и до 28 лет).

Поначалу – в 20-е годы прошлого века – вроде как ещё считалось, что «октябрятами», «пионерами» и «комсомольцами» должны быть «избранные» — то есть самые лучшие, самые сознательные и самые беззаветно преданные «делу Ленина и родной Коммунистической партии» (официальная формулировка) юные совграждане. Однако довольно быстро «концепция изменилась», и возобладал противоположный подход – что в соответствующие «детские организации» должны вступать все дети, поголовно. То бишь появление у школьника значка на лацкане или красного галстука на шее быстро стало знаком не избранности, а попросту – лояльности, свидетельством, что данный ребёнок такой же, как все, «обычный советский ребёнок».

Зачем всё это было сделано? Что за странная идея – создавать «общественные организации», в которых состоят ВСЕ? Идея проста – контроль. Единообразные «детские организации» пронизывали весь совок «от Москвы до самых до окраин». Дети Страны Советов должны были с самого начала «процесса коммунистического воспитания» учиться голосовать единогласно и по команде, и считать естественным состоять в организации, в которой от них, как от рядовых участников, ровным счётом ничего не зависит.

Далее этот навык только совершенствовался. Во всех случаях главным был принцип – никакой «командир звёздочки» или «председатель совета отряда» не может быть избран иначе как по указанию классного руководителя, и любой «председатель совета дружины» (пионерской) немыслим иначе как по указанию администрации школы. Подход очень правильный с точки зрения социального конструктора: то, что усвоено и наблюдалось в детстве, воспринимается потом как норма, без критики.

 

«Демократический централизм»

Как и в предыдущем случае, «экспериментаторов» отличает завидная откровенность. Если отсутствие эмпатии по отношению к «классовым врагам» (то есть к соседям, родным, детям, старикам и женщинам) открыто провозглашалось абсолютно правильным и единственно возможным поведением, то и отсутствие у себя демократии коммунисты признавали открыто и для смеха называли «демократическим централизмом».

Суть «централизма» понятна – решения вышестоящего органа обязательны для нижестоящего. Но почему «демократический»? А потому что в совке «централизм» трактовался максимально расширительно: вышестоящий «избираемый» орган считал себя вправе контролировать все процессы внутри нижестоящего, включая и то, как и за кого его участники голосуют.

Суть советской демократии предельно проста – это единогласное голосование «за», причём за единственного возможного кандидата, заранее одобренного «сверху». Попытки голосовать «против» или «воздерживаться» не просто не поощрялись – они преследовались, а «вольнодумцы», имевшие наглость «воздерживаться», рисковали огрести (и огребали) серьёзные неприятности.

 

Окружение совка

Итак, с детства советских граждан приучали к «правильному» восприятию того, как может быть устроено управление. Но пионерией и комсомолией дело, понятно, не ограничивалось. На Западе, скажем, реальной «школой демократии» выступают различные самодеятельные и общественные организации «по интересам», многие из которых весьма влиятельны. В тех же школах и ВУЗах есть и органы ученического самоуправления, и «родительские комитеты», действуют и мощные структуры типа Национальной стрелковой ассоциации в США. Посмотрит иной западный школьник на маму, вернувшуюся с бурных дебатов в родительском попечительском совете школы, на старшего брата, сочиняющего «предвыборную программу» для своего выдвижения в Совет студенческого самоуправления, на отца, борющегося за смещение бездарного, на его взгляд, председателя местной ячейки Стрелковой ассоциации – и понимание демократии приходит к такому школьнику как бы даже помимо его воли.

Не то было в СССР. Во-первых, общественных организаций было намного меньше. Во-вторых, были они вовсе не «самодеятельными», а наоборот – изначально находились под плотнейших колпаком «кураторов» из государственной и партийной администрации. Соответственно, никакие «шаги влево, шаги вправо» в советских/российских общественных организациях были просто невозможны, а члены всех этих ДОСААФ, профсоюзов и «учебно-воспитательных комиссий» в ВУЗах делали ровно то же самое, что и во всех прочих организациях совка – то есть единогласно голосовали «за» решения, которые уже до них и без них были написаны в вышестоящих инстанциях. Демократический централизм в действии!

Собственно, точно такая же картина наблюдается и сейчас. К примеру, чьей поддержкой должен заручиться общественно активный ветеран, желающий стать председателем какого-нибудь областного или районного Совета ветеранов? Смешно было бы сказать, что ветеранов. Ветераны тут ни при чём, и об этом сами ветераны знают лучше, чем кто-либо ещё; главное – это поддержка соответствующей администрации города или области.

Таков ПРИНЦИП работы практически всех общественных организаций в совке.

Да что говорить – давайте возьмём для примера такую достаточно крупную общественную организацию, как Российская Православная Церковь, она же РПЦ. Попробуйте задать православным вопрос – в какой степени они оказывают влияние на формирование руководящих органов своего хотя бы прихода? Впрочем, с некоторых пор такие вопросы, по всей видимости, лучше не задавать, дабы не нарваться на «Закон о защите чувств верующих».

Однако для жителей совка РПЦ также была весьма зримым воплощением всё того же Оккупационного принципа формирования власти, на языке коммунистов – «демократического централизма». Впрочем, на простом языке этот принцип можно выразить тоже максимально просто и доступно: «Начальством делает только начальство».

Психология совка-2. Воля к управлению-2
Часть вторая

Демократия как недобросовестность

Есть такой удивительный феномен в отношении советского/постсоветского народа к своим «вождям»: если «вождь» знаменит как кровавый тиран, который самолично, 24 ч в сутки 7 дней в неделю пачками отдавал приказы о расстрелах, сажал, гноил, гнобил и вообще держал народ в ежовых рукавицах – упырю практически гарантирована всенародная любовь и вечная благодарность «дорогих россиян». Сталин – самый яркий объект такой «любви», но, в общем, и Ленин недалеко ушёл в этом плане.

И наоборот: если совначальник известен тем, что стремился «отпускать гайки», «разводить демократию», а то и вообще – давать свободу, вплоть до освобождения «политических» или бросания фразами «берите суверенитета сколько хотите» – то поистине нет таких проклятий, которые не произносил бы денно и нощно в его адрес неблагодарный народ. Презрение, улюлюканье и смачные плевки на могилу – вот всё, на что могут рассчитывать незадачливые деятели подобного рода в исторической перспективе, зовись они хоть Горбачёв, хоть Ельцин, хоть какой-нибудь Хрущёв.

Почему так? Что за странный парадокс? Почему угнетатели у нас традиционно в почёте, а освободители «купаются» в народном презрении?

Понять сей феномен было бы невозможно, если не учитывать сказанное в Первой части – тот факт, что обитатели Совка приучены всей совковой историей воспринимать оккупационный принцип управления как единственно возможный (напомним, что при оккупационном управлении власть распределяется только сверху вниз, от начальства более высокого уровня к начальству менее высокому – и больше никак). В совке это называлось «демократический централизм».

Так вот, одним из неизбежных следствий «демократического централизма» является Вертикаль. Если каждый нижестоящий начальник поставлен на своё место кем-то вышестоящим – тот, кто поставил, тот может и снять. Это ВАЖНО – что при оккупационном типе управления вообще НИ ОДИН начальник чего бы то ни было не является самодостаточным – над ним всегда есть КТО-ТО, «Другой Начальник», от которого нижестоящий всецело зависит.

Поскольку никаких примеров иного советская действительность не давала, «совки» с детства привыкали к тому, что иначе просто не может быть: над любым начальником есть другой начальник, повыше, который, «если что», должен нижестоящего «поправить»! Фактически на уровне «записи в БИОСе» совок привыкал считать, что у вышестоящего начальника такая РАБОТА – следить за всем, что делают нижестоящие, и, в случае чего, ВМЕШИВАТЬСЯ.

И вот теперь давайте посмотрим, как воспримет человек с такой установкой появление «начальника-демократа». Такого, который говорит лозунги типа «больше самостоятельности на местах! Даёшь свободные выборы! Больше полномочий местным органам власти!!» и т .п. Пока всё это остаётся на уровне деклараций, совок продолжает мирно спать под кепкой – «начальство чевой-то опять придумывает, делать ему нечего». Но когда дело доходит до реализации…

Представьте себя, читатель, в такой ситуации: есть некто, кто, по вашему мнению, занимается тяжёлой и довольно грязной работой – ну, к примеру, за неплохую зарплату подметает пол в вашей конторе. И вот в один прекрасный день вы являетесь на службу – и видите, что в помещении подметать перестали! И мало того: чёртов уборщик подходит с метлой в руке прямо к вам! И говорит, что он, из-за каких-то высоких и малопонятных соображений, подметать больше не будет. А кто будет? Вы! Это он, типа, так решил. Каково? И дальше – ещё круче: вконец оборзевший подметальщик заявляет, что зарплату он будет получать по-прежнему, а вот подметать за него – то есть делать его работу – вы должны будете БЕСПЛАТНО!!

Не правда ли, какая-то просто несусветная наглость?

Если вы сумели проникнуться этой ситуацией – вам будет уже нетрудно воспринять и чувства совковых жителей в отношении Ельцина и, тем паче, Горбачёва. Ведь, с совковой точки зрения, два реформатора сделали ровно то же самое, что и наш гипотетический уборщик: попытались взвалить на вовсе не просивших об этом граждан СССР тяжкий труд по контролю за деятельностью всех бесчисленных совковых начальников, труд УПРАВЛЕНИЯ!

То есть в восприятии населения совка начальники-«демократы» — это просто лентяи, отлынивающие от своих обязанностей, недобросовестные работники, решившие «припахать» совершенно посторонних людей – нас! – делать бесплатно то, за что самим начальникам деньги платят. Тут – думает совок – или какая-то совсем уже несусветная наглость со стороны высшего начальства, или его же непроходимая тупость.

И наоборот: те же совки, как правило, крайне благожелательно воспринимают вождей в процессе «ручного управления». Это «западникам» нелегко объяснить, чего ради Путин и Медведев без устали ездят по разным предприятиям в разных концах всё ещё необъятной РФ, обряжаются в спецодежду, самолично давят на разные кнопки, а то и публично распекают местных руководителей, к примеру, за то, что у них «котельные плохо работают». Конечно, для стороннего глаза диковато смотрится такое усердие у начальника уровня президента или премьер-министра – типа, неужели они всю шестую часть суши намерены таким макаром инспектировать? Пупок ведь развяжется! Однако совку картинка такого «руления» как бальзам по сердцу: с его точки зрения, Большой Начальник таким образом как раз и отрабатывает свою зарплату «на полную» — «лезет во все дыры», «контролирует всё и вся». Ведь это и есть его функция!

 

Пример «Крымска»

Возьмём, для примера, Крымск. Как известно, тамошний глава Крымского района повёл себя во время недавнего страшного наводнения весьма недостойным образом: сперва «не принял достаточных мер по оповещению населения о стихийном бедствии», а потом втихаря за пару часов до прихода «большой воды» вывез из города свою семью, после чего и сам благополучно сбежал, в точном соответствии с принципом «спасение утопающих – дело рук самих утопающих».

Также и мэр того самого города Крымска проявил себя в ночь трагедии немногим лучше – в связи с чем тоже, как и «коллега», глава района, нынче отрешён от должности и находится под стражей в ожидании суда. Да что говорить, вся страна убедилась воочию: местная власть в час суровых испытаний проявила себя в Крымске абсолютно беспомощной, «зато» оба руководителя местной власти вели себя в этот период совершенно безобразно.

Кто же виноват в случившемся? Откуда взялись на голову несчастных крымчан такие мерзавцы-начальники, развалившие всю работу, думающие только о себе, из-за которых погибли страшной смертью в пучине грязной воды почти две сотни человек?

Оказывается, они вовсе не прилетели с Марса. Их выбрали сами же жители, на альтернативных выборах: в 2010 году ныне осуждённый глава Крымского района набрал аж 78% голосов жителей района, а в мае (!) 2012 года на выборах мэра Крымска, за 2 месяца до трагедии, также уже отрешённый от должности мэра некто Улановский огрёб вообще более 90% голосов! Поистине всенародная поддержка.

Случай, казалось бы, химически чистый: что жители себе выбрали, то в итоге и получили. Не так ли?

Однако, если бы большинство действительно думало так – это была бы другая страна. В реальности же в произошедшем чаще всего винят… Путина. И, что самое смешное – так думает, похоже, и сам Путин. Мы это видели в его загнанном взгляде в дни, когда он прилетел в Крымск сразу после наводнения, чтобы «разруливать». Ведь Путин – тоже плоть от плоти совка; эта общность «ментального тела» со своими согражданами существенно помогает ему столько лет удерживаться у власти.

 

Пленники конспирологии

Советское наследие делает обитателей постсовка людьми абсолютно открытыми в отношении всяческих «теорий заговора». Страсть наших «пикейных жилетов», причём практически независимо от возраста, материального статуса и социального положения, обсуждать самые заковыристые и самые на вид абсурдные версии о всяких «тайных правительствах», жидомасонах и «мировой закулисе» давно уже вошла не только в художественную литературу, но и в анекдоты и поговорки.

Откуда в нас такая детская готовность поверить в «скрытую подоплёку» или «второй смысл» известных событий? Откуда эта массовая готовность читать «между строк» всё, даже телефонный справочник? Разгадка проста: ведь сама политическая реальность СССР была бесконечно обманчивой. Устройство политической системы, каким оно было описано в «сталинской» Конституции СССР, ни в малейшей степени не соответствовало тому, как была устроена политическая система на самом деле.

К примеру, в официальных конструкциях насчёт «советских органов власти» были стыдливо пропущены партийные комитеты КПСС – при том, что вся РЕАЛЬНАЯ власть в стране принадлежала именно им. Райисполкомы-облисполкомы-советы министров были всего лишь «ложной вертикалью», «приводными ремнями партии» наряду с советами депутатов.

Реальные решения, по которым впоследствии жила вся страна, принимались на уровне КПСС, в цепочке «райкомы – горкомы – обкомы — ЦК КПСС». Это и была настоящая власть в стране – власть, на которую обычный житель страны не имел ни малейшего влияния даже теоретически, на формальном уровне. Комитеты КПСС принимали решения, обязательные ДЛЯ ВСЕХ – но при этом реальных прав избирать их не имели не только беспартийные, но и 20 миллионов так называемых «рядовых коммунистов». Рядовые коммунисты, не входящие в номенклатуру, могли повлиять на кадровый состав партийных комитетов примерно в той же степени, что и «прочие» граждане СССР – то есть ни в какой. Всё формировалось «сверху вниз».

При этом, исходя из советских же законов, было невозможно даже объяснить – а ПОЧЕМУ, собственно, власть Партии так велика? С какой стати органы КПСС напрямую вмешиваются во все стороны жизни, произвольно тасуют органы управления везде – хоть на заводах, хоть в газетах, хоть в армии, хоть в милиции? Такие вопросы не то что «не принято» было задавать; долгое время, почти до самого конца СССР, эти вопросы НЕЛЬЗЯ было задавать, так как сам вопрос квалифицировался как «попытка поставить под сомнение руководящую роль Партии», а это – уголовная статья, а в самые лихие годы – 30-40-е – за такое мог бы быть и расстрел.

Советский человек жил с чётким ощущением, что все эти пышные «президиумы верховного совета» и «депутаты советов народных депутатов» — не более чем пышная бутафория, а настоящая власть совсем не здесь, законы – ничто, «позвоночное право» — всё, но говорить об этом вслух – ни-ни! Это на Западе наивные американцы были до глубины души потрясены нехитрой мыслью из «мистического сериала» насчёт того, что «совы не то, чем они кажутся».

В наших широтах «Твин Пикс» был гораздо менее успешен, и, думается, не в последнюю очередь потому, что для советского человека мысль о совах – не откровение, а нечто само собой разумеющееся. Банальность.

Мы, постсоветские люди – все конспирологи от Бога. Все двусмысленности мы ловим на лету, никаким декларациям (включая и «Программу строителей коммунизма», и «Декларацию прав человека») не верим по определению. Наоборот: в общении с совком главная, практически неодолимая трудность – убедить его, что порой всё-таки совы – это просто совы, и ничего больше.

Если говорить о зрительском успехе, то запутанные триллеры здесь не идут – совки их колют «на раз», невзирая ни на какие хитросплетения. Пробрать совка до глубины души может только открытое, ясное, прямое высказывание. Впрочем, ясно и прямо выражаться в совке не принято. Да и некому.

Бараны и страх (продолжение "Психологии совка-2")
Часть третья

Участковый Каттани

Почему начальство, скажем, губернаторы и мэры, не стреляют людей – простых обывателей – забавы ради? А почему они не приказывают своим телохранителям похищать хорошеньких простушек, чтобы потом смачно насиловать их в своих покоях? Почему, наконец, они просто не отбирают у обычных сограждан понравившееся им имущество – безделушки там, квартиры, машины? Вот так просто, используя силу госмашины – пришёл и отобрал?

Вопрос кажется странным и даже диким. Однако он помогает нам выявить весьма и весьма существенное различие в восприятии сложившейся системы власти между западным и типичным постсовковым обывателем. Дело в том, что ответы на него – принципиально разные по ту и по эту сторону бывшего «железного занавеса».

Для западного обывателя (после того как он придёт в себя от самой постановки вопроса) ответ крайне прост: конечно, пожмёт он плечами, всё возможно, но ведь есть прокуроры, есть суд, есть шерифы и вообще правоохранительные органы; едва ли начальник будет настолько безумен, что пойдёт против всей отлаженной веками правоохранительной системы.

Обыватель из постсовка, быть может, и рад бы был ответить так же – но, к сожалению, большинству такой ответ даже не придёт в голову. Причина в том, что люди «родом из Страны Советов» просто не выработали привычки воспринимать «правоохранительную систему» отдельно от собственно Власти; для них «менты, прокуроры и судьи» — неотъемлемая часть Системы, причём – подчинённая часть. Поэтому для истинно советского человека предполагать, что взбесившегося губернатора или мэра станет преследовать «честный прокурор», этакий «русский Каттани» — всё равно что, наблюдая над сбежавшим от санитаров буйнопомешанным, надеяться, что его левая рука и правая нога вмешаются и не допустят кровопролития.

Представители третьего или даже четвёртого поколения совков твёрдо знают, что этого не будет, «потому что не может быть никогда». Вспомним известный,— по крайней мере, на уровне народной молвы,— пример Лаврентия Берии – который, до тех пор, пока не вышел из доверия, именно этим и промышлял – посылал нукеров, те похищали на улицах Москвы красивых девушек и доставляли ему для плотских утех. Причём делал он это ГОДАМИ.

Предположим, об этом сняли бы фильм. Смог бы новейший сценарист ввести в сценарий «честного районного судью» или «неподкупного участкового» из Москвы 40-х, который вступил бы в беспощадную борьбу со сталинским визирем за поруганную девичью честь и за торжество социалистической законности? Очевидно, что даже самые истовые сталинисты, полностью находящиеся во власти советских мифов и легенд, не приняли бы такое развитие событий, посчитав его жесточайшим трэшем.

Советские люди ещё готовы кое-как поверить, что «правоохранительная система» защитит их от таких же, как они – каких-нибудь ополоумевших аптечных ковбоев-юристов или майоров Евсюковых. Но чтобы она сработала против НАЧАЛЬСТВА? Настолько наивных среди советских нет. Советский не воспринимает (совершенно справедливо) российский суд как самостоятельную ветвь власти – а это значит, что он вовсе не считает суд властью. Это просто часть механизма – как же она может идти против власти настоящей, которую мэр или губернатор, собственно, и олицетворяет?

Такое мироощущение, думается, совершенно чуждо и непонятно «западникам» — но мои советские читатели, уверен, уже ощутили в нём что-то родное, исконно-посконное, отвечающее чему-то внутри, «впитанному с молоком». (Да-да, друзья мои, это БИОС, он безошибочно указывает на «норму»!) Но тогда, спрашивается, как же отвечает наш советский человек на вопрос, вынесенный в преамбулу? Или у него нет ответа?! Но как же тогда он живёт – неужели в постоянном страхе за свою жизнь?

Ответ у совка, безусловно, есть. Жить в постоянном страхе, не имея ответа ДАЖЕ на такой простой вопрос, слишком разрушительно для психики. Но ответ действительно совсем не такой, как на Западе.

Ответ совка

Ни о каком суде, естественно, совок и не вспоминает. Но он твёрдо знает другое: он знает, что у будто бы всевластного начальника, того же губернатора, есть и свой начальник! Повыше! Начальство «повыше» может быть не здесь, но оно БДИТ! Оно не даст совсем уж беспредельничать!

Говоря совсем уж по-простому: совок знает, что над губернатором есть Путин. Он далеко, где-то в Кремле – но он, ЕСЛИ ЧТО, даст УКОРОТ. Это, по большому счёту, единственная, но она же и Главная Надежда. В представлении совка (и постсовка) способность (и наклонность) местного начальства к беспределу сдерживается ТОЛЬКО наличием над этим начальством другого, более высокого начальства. Другими словами, советский обыватель издавна уповает не на суд, а на Вертикаль.

В этой логике совка вроде бы нетрудно отыскать слабое звено. Типа – ну хорошо, допустим, что злодея, буде он обнаружится среди местной власти, сможет укоротить условный Путин или кто там ещё из Центра; но как быть, если злодеем окажется САМ представитель высшей власти? Что тогда?!

Если вы думаете, что такой вопрос поставит совка в тупик – вы не угадали. Народная психика уже выработала на него удовлетворительный – для неё – ответ. В сущности, особых иллюзий относительно добродетельности Верховного управителя совок и не питает; однако он рассчитывает, что жестокость высшего начальства будет скомпенсирована его отдалённостью!

Ну, в самом деле. «Путин» сидит высоко, живёт далеко, под ним 140 миллионов человек; так уж ли он страшен обычному обывателю? «Всех не перевешает!» Если кого «из простых» вдруг заметит да всё ж прикажет убить – что ж, не повезло, «не стой под стрелой». Зато губернаторы с мэрами и прочими «Главами» да министрами – пусть трясутся, это ХОРОШО.

 

Основа – страх

Вот этого как раз момента народной психологии совершенно не чувствуют наши «оппозиционеры», все сплошь «западники». Оппозиция ведь так и не дала себе труд осмыслить, почему, к примеру, настолько безболезненно и легко для Кремля прошла отмена губернаторских выборов. Почему НИКТО, нигде на всей шестой части суши даже не обозначил протеста? Почему народ до сих пор без всякого энтузиазма относится к этому «величайшему завоеванию демократии» — выборности губернаторов?

А причина крайне проста. Люди – обычные обыватели – в глубине души панически боятся самодостаточной власти. Особенно – на местном уровне. Если про начальника известно, что он прочно «встроен в вертикаль» — это успокаивает, значит, на него «есть управа», за ним присматривают сверху. А если он вдруг станет «полновластным хозяином территории» — как же на этой территории жить тогда простым людям?!

Мы настолько привыкли жить в отсутствие суда – независимого суда как идеи – что просто не осознаём весь ужас такого существования именно с точки зрения обывателя. Ведь, собственно, что такое суд в нормальном государстве? Это, по сути, единственная защита так называемого «простого человека» перед произволом власти – ЛЮБОГО представителя власти. Это ровно то же самое, что обычному человеку, в одной набедренной повязке и без всякого оружия, жить в одном вольере с крупными хищниками. У тех – длинные клыки, зубы и когти, а у совка, так сказать – одна только добрая улыбка.

Проиллюстрируем ещё раз то, о чём мы здесь всё время говорим – то есть «оккупационный принцип». Давайте воспримем его буквально – то есть представим, что мы оказались вдруг действительно на ОККУПИРОВАННОЙ территории. То есть кругом – какие-то чужаки в мундирах и с автоматами: они патрулируют улицы, занимают все общественные здания, ввели комендантский час… какие у нас с вами по этому поводу будут ЧУВСТВА? По-моему, очевидно, что одно из главных чувств – страх. Жить на оккупированной территории банально СТРАШНО.

Почему? Да ясно, почему: оккупанты ведь от нас никак не зависят. Они теперь тут хозяева, а мы – непонятно кто. У них автоматы, а нам запрещено на них даже глаза поднимать. Непонятно, что у оккупанта на уме: вдруг он захочет поселиться у тебя в доме? Снять с тебя твоё пальто? Просто поднять автомат да и пристрелить тебя, потому что ему «рожа не понравилась»? Как писал один из свидетелей эпохи становления «оккупационного принципа»: «Мы живём, под собою не чуя страны». Именно – потому что страна-то уже ЧУЖАЯ.

И вот сейчас мы, пожалуй, добрались до основной особенности психики совка. Это страх, загоняемый глубоко внутрь. Нам привычно внушают, что жить в отсутствие разделения властей, когда одна власть и законы пишет, и исполняет, и судит – это, мол, такая особенность «русского менталитета», «русский путь», «суверенная демократия» и тому подобные словеса. На самом же деле жизнь в такой ситуации – постоянный стресс, глубоко травмирующий психику, от которой личность защищается при помощи вытеснения, всяческих фантазмов типа того, что «коммунистическая власть тебя любит» и потому, конечно же, не причинит никакого зла.

Очень неполезно, когда достигшие зрелости мужчины и женщины постоянно ощущают свою полную беззащитность перед «представителями власти». Это приводит к вечной «недовзрослости», то бишь массовому инфантилизму. Особенно губительно в плане созревания личности такая ситуация действует, естественно, на мужчин.

 

Назойливые конструкты

Представление о своей «оккупированности», безусловно, живёт в коллективном бессознательном совков и периодически проявляется – к примеру, в мечтаниях некой части наших сограждан о том, как, дескать, было бы хорошо, если бы страна не «победила фашизм», а наоборот – была бы оккупирована Германией. Как правило, эти мечтания вызывает чрезвычайно резкую эмоциональную реакцию со стороны более «правильных» сограждан.

У таких мечтаний, впрочем, есть и чуть более политкорректная вариация – это мечты о том, чтобы страну оккупировал Запад, то ли «войска ООН», то ли «войска США», то ли просто НАТО. Во всех случаях мечтатели уверены, что оккупанты «наладят нормальную жизнь», «наведут порядок», «справятся с коррупцией», «обеспечат справедливость» — словом, излагается что-то крайне похожее на предвыборную программу раннего Путина.

В этом проявляется также одна из основных черт постсовка, успешно выработанная в поколениях благодаря направленному воспитанию и селекции: пассивность. Мечтать об общественном переустройстве можно, но только в виде смены одной оккупирующей силы на другую, без какого-либо участия самого совка.

Второй, не менее часто встречающийся речевой конструкт во всех разговорах на общественные темы – это всё выражения, связанные с темой домашнего скота: «бараны», «стадо», «овцы» и, конечно же, польский вариант — «быдло». Очень часто используется, когда самые разные люди говорят о своём народе.

Как видим, этот образ «барана», то есть БЕЗЗАЩИТНОГО домашнего животного, находящегося в окружении хищников, на самом деле очень глубоко соответствует образу РЕАЛЬНОЙ СИТУАЦИИ, в который совок живёт всю свою жизнь. Вероятно, именно поэтому он столь назойлив, особенно в последнее время, когда «коллективное бессознательное» в очередной раз попёрло наружу.

Правда, всё же чаще всего он звучит в отрицательном смысле, в духе «ну мы же не бараны!» Это, как мы видим, не так. Мы – именно бараны, в силу вполне объективно сложившихся причин. Обществу было бы полезно осознать, наконец, этот очевидный факт – и заново продумать, как же нам жить в связи со вскрывшимися обстоятельствами.

Пишет sapojnik (http://l-stat.livejournal.net/img/userinfo.gif?v=17080?v=126sapojnik)
2012-11-21 18:01:00

Умники-прогрессоры

Братья Стругацкие, последний из которых покинул нас позавчера, ввели термин "прогрессор". Их творческое наследие вообще очень интересно и обширно, но тема "прогрессорства" сейчас, на мой взгляд, особенно актуальна.

Смысл такой: прогрессор — это человек из более развитого, разумного, цивилизованного общества, который "опускается" в глубины какого-то слаборазвитого или вовсе недоразвитого общества с тем, чтобы его, типа, малость подтолкнуть к Свету. На языке комми-пропаганды это ещё называлось "к идеям мира и прогресса". Стругацкие, поскольку были очень умными авторами, в своих произведениях настойчиво ставили вопрос — а может ли вообще "прогрессорство" иметь успех? Способна ли какая-то сила, действующая извне и "сверху", не просто спасти от расправы или голодной смерти пару-тройку выдающихся личностей, но реально улучшить некое общество, в целом?

И не зря они раз от разу приходили к выводу — чёрта с два! Ничего не получится.

Собственно, это ведь очень русская тема — прогрессорство. Всю нашу историю можно представить как постоянные попытки разного рода прогрессоров — начиная от Петра Первого и его "немцев" — быстренько погнать Россию пинками и штыками к счастью, радости и процветанию в лоне цивилизации. Причём неудачи прогрессоров прежних никогда не смущали прогрессоров новых: всегда один и тот же энтузиастический блеск в глазах, "давай-давай" и, главное, безграничная вера в возможности государственного принуждения: главное, мол, расстреливать побольше, не жалеть патронов — и тогда всеобщее счастье непременно наступит.

Думаю, это одна из основных проблем русской жизни: величайший соблазн, который она даёт мыслящим (весьма редким в наших снежных равнинах) людям. Это и есть соблазн прогрессорства. В какой-нибудь скучной западной демократии или даже монархии люди с детства понимают, насколько сложна и многоуровнева окутывающая всё вокруг ткань социальных взаимодействий, какое вокруг жуткое переплетение интересов, чужих воль, "хотелок", сколь сложно распределены в обществе различные ресурсы. Само понимание дикой сложности всей этой мешанины действует угнетающе на радикальные порывы; люди не то что даже осознают, а всем телом чувствуют ВЯЗКОСТЬ общества, понимают нутром, что даже незначительные изменения надо готовить долго, тщательно, муторно...

Не то у нас в России. Умный человек, лишь слегка освоившись в российской действительности, очень скоро понимает, что находится в безвоздушном пространстве. Есть только слово "общество", но само оно нигде и никак не ощущается. Кругом много-много разрозненных атомов-индивидов, и все они нанизаны на редкие, но мощные линии государственного воздействия. И больше НИЧЕГО — ни опоры, ни препятствий.

Спрашивается — ну как в таких условиях не стать прогрессором? Кажется, что надо только каким-то образом проникнуть к рычагам госмеханизма, положить на них руки — и дальше жми в любом направлении, крути обывателей, сановников, полковников и богачей то так, то этак, хоть на уши ставь! Умник, желающий стать в России прогрессором, конечно, зла не желает никому; наоборот — он очень-очень хочет ЗАСТАВИТЬ всю эту неразумную, аморфную, бессмысленную массу идиотов стать хорошими, добрыми, умными ЧЛЕНАМИ ОБЩЕСТВА...

И поэтому, кстати, ВСЕ российские прогрессоры ВСЕГДА были резко против всяких ростков демократии и самоуправления в России. Ведь прогрессор сам знает, каким должен быть истинный прогресс, не так ли? Так зачем же ему препятствия на пути его прогрессивных преобразований? Аморфная масса по определению ведь не может сама выйти на путь развития — наоборот, она только способна ещё глубже погрузиться в бездны косности и мрака.

В России для умников самая трудная задача — унять в себе зуд прогрессорства. Уйти от соблазна простого решения — "сейчас мы захватим рули управления и сами быстро заставим этих тварей жить не по лжи". Это ложный путь. И история России показывает — "твари" всегда каким-то образом прогрессоров сжирают.

Надо дать "аморфной массе" развиваться самой из себя, изнутри. Увеличивать всеми мерами сложность системы. В России должны, в конце концов, появиться МЕТАумники — те, кто не будет допускать просто умников до руля. Не допускать прогрессорства.

Может быть, в этом состояло послание Стругацких всем нам?

Три дискурса российской политики

Вступление

Три основные силы, всё время, так или иначе, проявляющиеся в российской политике, всем хорошо известны. Это либералы (либерасты, демокрады и т.п.), коммунисты (краснопузые, комми и т.п.) и русские националисты (нацисты, фашисты, «коричневые» и т.п.). Важно, что все три указанных направления хорошо представлены не просто на уровне идей, но и на уровне социума, они ПОНЯТНЫ не какой-то «кучке высоколобых», но и «человеку с улицы». У каждого дискурса – свои многочисленные сторонники, свои «зоны влияния», каждое направление, в принципе, перспективно – то есть имеет основания рассчитывать на то, чтобы сделаться государственной идеологией и провести своих «лучших представителей» к вершинам российской власти.

При этом каждое из трёх, в принципе, враждебно двум другим. Спорят меж собой политики каждого из лагерей, плохо переносят друг друга «рядовые представители» каждого из течений. Конечно, в живой политике всегда возникают временные союзы, но в целом – коммунисты традиционно враждебны националистам (фашистам), либерасты любят называть «красных» «упоротыми», а наци часто прямо обвиняют либерастов в предательстве интересов русского народа.

До сих пор все три дискурса рассматривались сами по себе, каждое в отдельности. Здесь я покажу, что все три, в специфических условиях современной России, растут, собственно, из одного корня. Он и обеспечивает каждому из этих направлений свой, специфический успех у самой широкой аудитории, перспективы и понимание на уровне значительной части постсоветских обывателей.

Этот корень – беззащитность обывателя.

Люди на постсоветском пространстве невротизированы на протяжении нескольких поколений. Как я уже писал ранее, вся система управления в стране была выстроена по оккупационному принципу, то есть «сверху вниз». Начальство более высокого уровня назначало начальство низшего уровня, а сами обыватели были (и, по большому счёту, остаются) полностью исключёнными из этого процесса. Им дозволялось лишь условно «вотировать» назначения, произведённые не ими, на своеобразных «выборах без выбора».

Ещё более вопиющая ситуация закреплена в сфере правоохраны. Судьи, полицейские, государственные обвинители – обо всех этих людях рядовые обыватели, как правило, не знают вообще ничего (не говоря уж о возможности как-то на них влиять). На протяжении поколений совграждане не имели понятия, откуда берутся их правоохранители, кто их назначает, кто продвигает, по какому принципу это происходит и т.п.

Получалось, что в весьма «чувствительной» сфере, сфере защиты своих прав, включая права на жизнь, свободу и имущество, советский и постсоветский обыватель вынужден всецело полагаться на добрую волю неких абсолютно ему неизвестных и неподконтрольных «людей в форме». Ситуация психологически тяжёлая, по сути, порождающая постоянный стресс. Реальный УЖАС своей полной беззащитности осмеливаются осознавать немногие. Чаще происходит массовое вытеснение ужаса в подсознание (что и позволяет говорить о массовой, социальной невротизации). «На поверхности» сознания остаются представления, рождённые защитными механизмами. Как всегда бывает с невротиками, их «защита» на сторонний взгляд выглядит диковато. В данном случае – по-оруэлловски.

Наиболее распространены два: первое – что «никакие права человека вообще не нужны, от них только хуже» (то есть буквально – быть полностью беззащитным перед враждебным социумом – это правильно, «мир – это война»). И второе – что «главное – это государство, жила бы страна родная, и нету других забот». То есть индивид, зная, что не сможет защитить себя, пытается растворить свою личность в более широкой общности, государстве – и тем самым всё-таки обрести иллюзорную защиту.

На территории пост-совка по сравнению с СССР в плане Социальной Защиты ничего не изменилось – вся система правоохраны остаётся заботливо выведенной из сферы контроля общества. Обыватель по-прежнему не имеет никаких способов контроля за полицейскими, прокурорами и судьями, чаще всего он даже не знает, кто это такие, до тех пор, пока не попадает к ним в лапы. Он социально беззащитен – как беззащитен каждый житель оккупированной страны.

Я уже приводил образ этого состояния, и здесь его повторю: постсоветские обыватели подобны практически голым и безоружным людям, которых держат в одном просторном вольере с дикими хищниками. У хищников – зубы, когти и челюсти, у обывателей – одна слабая заискивающая улыбка. По большому счёту, обывателям остаётся только рассчитывать на то, что их очень много, а хищники, похоже, сыты. «Всех сразу не сожрут». Кто такие эти хищники? Это – очень «любимое» всеми обывателями государство.

Вот эта массовая невротизация и порождает три течения, три основные силы постсоветского общества – либералов, коммунистов и нацистов. Она обеспечивает каждому из течений надёжную поддержку и сочувствие масс.

Почему? Потому что невротизированный, БЕЗЗАЩИТНЫЙ обыватель в постсоветском обществе чувствует постоянную угрозу со стороны трёх своих «врагов». Это Чиновник, Бизнесмен и Нацмен.

 

1. Либералы

Либералы «специализируются» на том, что обещают избавить обывателя от страха перед Чиновником. Чиновник – то есть часть, «винтик» действующего в стране оккупационного механизма власти – реально вызывает у обывателя подспудный страх и ненависть.

На фокус-группах в любом конце страны, «от моря и до моря» при обсуждении с обывателями их отношения к представителям властей всегда очень чётко проступает разделение – «они» и «мы». «Мы» — это рядовые, обычные жители, «те, которые работают» или «живут на пенсию». «Они» — это «люди из Белого дома» (в каждом городе есть свой «белый дом», где располагаются административные учреждения), «люди из власти», «начальство».

Словом, «они» — это и есть чиновники. Обыватели прекрасно отдают себе отчёт, что «они» — это закрытая, привилегированная группа; она не только получает неправомерно большую часть общественного богатства (в просторечии «ворует»), но и чувствует себя намного более защищённой, чем простой обыватель! Вплоть до того, что сынок какой-нибудь «шишки» может спокойно переехать автомобилем одного или нескольких обывателей – и ему за это ничего не будет.

Тут важно отметить, что само по себе нахождение рядом беззащитного с защищённым – то есть обывателя с чиновником – создаёт у первого стресс. Даже в том случае, если защищённый не проявляет никакой агрессии. Ведь обыватель сознаёт (пусть даже краешком сознания): если агрессия у защищённого вдруг возникнет – она сможет развиваться беспрепятственно. Защиты-то у обывателя нет «по дефолту»!

На этом общем страхе и ненависти к чиновникам и сыграл либерализм в период своего возникновения, в конце 80-х. Насколько сильны были тогда страх и ненависть к чиновникам – настолько мощным оказался подъём либеральных идей и их представителей.

Что пообещали либералы? Они пообещали резко «укоротить руки» чиновникам, привести их «к общему знаменателю». Уничтожить привилегии, убрать всевластие КПСС, изгнать государство (то есть тех же чиновников) из различных сфер жизни (а в СССР практически и не было сфер жизни, куда бы не проникло госрегулирование)…

Заметим главное (то, что мы потом увидим и в деятельности «конкурирующих течений»): либералы не пообещали поднять уровень защищённости самих обывателей; они лишь пообещали понизить уровень защищённости «раздражающего фактора» — чиновников…

В дальнейшем, однако, в деятельности либералов возникла неприятная двойственность. Во многом из-за того, что на волне первого успеха очень многие из них сами стали чиновниками, то есть заняли удобные места в той же самой системе власти совка (ужавшейся, но сохранившей в главном свой оккупационный принцип формирования).

Эта двойственность, даже, можно сказать, разорванность сознания очень ярко проявляется, к примеру, в деятельности одного из самых ярких либеральных публицистов – Юлии Латыниной. С одной стороны, она гневно клеймит «путинский режим» за фальсификации на выборах и прочие нарушения демократических принципов – с другой стороны, открыто выступает в поддержку Пиночета и неустанно доказывает, что всеобщая демократия, вообще-то, есть зло.

Говоря попросту, наши либералы-демократы до сих пор никак не могут для себя решить вопрос: как сохранить РЕАЛЬНУЮ основу либеральной идеологии – атаку на чиновников, и при этом не потерять свои собственные – и очень дорогие во всех смыслах – места в чиновной иерархии? Собственно, этим и только этим объясняется нынешний, признаваемый многими «кризис либеральной идеологии».

2. Коммунисты

 

Коммунисты обещают избирателю, что станут защищать его от Бизнесмена (он же Предприниматель, он же Богатей, он же Толстосум и ещё куча прозвищ, в большинстве своём уничижительных). В чём у постсоветского обывателя проблема с «богатеями»?

Основная проблема та же – богатые, в представлении беззащитного обывателя, хорошо защищены от произвола. Они могут ОТКУПИТЬСЯ. У них для этого есть ЛИШНИЕ ДЕНЬГИ. И уже поэтому Бизнесмены опасны! Как я уже неоднократно писал раньше, любая самодостаточность пугает простого обывателя – просто потому, что сам он несамодостаточен.

 

Проклятие российского богатства

Люди, занимающиеся в нашей стране выборными кампаниями, хорошо знают: в глазах большей части избирателей – то есть тех же самых рядовых обывателей – БОГАТСТВО кандидата на любую выборную должность является не просто «минусом»: оно является компроматом. При этом совершенно неважно, как именно это богатство было достигнуто. Избирателю по большей части всё равно – получил ли человек свои миллионы «в результате неправедной приватизации», или же нажил непосильным трудом копеечка к копеечке, «выдавливая апельсины».

 

ПРИМЕЧАНИЕ. Имеется в виду характерный анекдот ещё советских времён «Как Ротшильд стал миллиардером». Начинается он с указания, что ещё юным ребёнком Ротшильд проявил большие способности к предпринимательству: он купил апельсин, выдавил из него стакан сока, сок продал и на вырученные деньги купил два апельсина. Затем смышлёный ребёнок выдавил из них два стакана сока, продал, на выручку купил 4 апельсина… и т.д. Заканчивается анекдот, в зависимости от терпения слушателя, на 16-м или 32 апельсине, короткой сентенцией: «И тут у Ротшильда умер отец, и он действительно стал миллиардером».

 

Избирателя также не волнует, ПОЧЕМУ некий кандидат богат: торгует ли он сигаретами и водкой, владеет ли сетью ночных клубов или же строит детские дома для детей-сирот. Сам факт владения любым бизнесом нашего избирателя – причём в любой точке страны – настораживает, слово «бизнес» он не переносит на дух, обозвать кандидата «предпринимателем» тоже значит почти наверняка «угробить кандидата» — то есть лишить его всяких шансов на избрание.

Эту странность политтехнологи всей страны давно уже принимают как данность. На выборах бизнесменов стараются представить как угодно – директорами благотворительных фондов, «производственниками», «общественными деятелями» — главное, не собственно бизнесменами. Также и доходы должны быть представлены в декларациях по минимуму, «светить» богатство – верный путь к тому, чтобы не выбраться и из 5%. Назвать кандидата «миллионером» — значит с гарантией убить все его электоральные перспективы…

Не зря режим охотно пошёл на регистрацию Михаила Прохорова кандидатом в президенты: всем заранее было ясно, что клеймо «миллиардер» напрочь лишает сравнительно молодого и симпатичного, нравящегося женщинам Прохорова малейших шансов на успех (так и вышло – Прохоров набрал «аж» чуть меньше 8%, и то это было всеми экспертами расценено как абсолютно неожиданный успех, почти триумф).

Но вот вопрос – ПОЧЕМУ это так, настолько тотально и везде? Что за ненависть такая к предпринимателям, что за нетерпимость к богатству? Может быть, причина в зависти? Типа, «русский народ завистлив, и поэтому он до такой степени терпеть не может «выскочек», тех, кто осмеливается жить лучше, чем большая часть остальных»?

Это объяснение весьма популярно в кругах нашего образованного сословия (наряду с мнениями типа «народ – быдло», «в обывателях ненависть ко всему живому и интересному, а ведь богатые всегда интересны» и прочими истерическими причитаниями).

Я полагаю, что дело здесь всё же отнюдь не в зависти. Обыватель в совке и постсовке испытывает подспудный, но тотальный, постоянный страх перед произволом – как «сверху» (со стороны власти), так и «снизу» (со стороны криминала). Люди краешком сознания отдают себе отчёт, что в случае «наезда» защищать их никто по-настоящему не будет. В малые группы, в местные сообщества, в ассоциации и «клубы по интересам» обыватели по всему совку тоже, как правило, никак не включены (об этом тоже заботилась Советская власть, и я об этом буду говорить в других частях своего исследования).

То есть наш обыватель, а проще говоря – мы с вами, дорогой читатель – постоянно один и беззащитен. И вот на этом фоне относительно недавно – 20 лет назад – начали появляться, причём во всё большем количестве – какие-то люди, которые МОГУТ СЕБЕ ПОЗВОЛИТЬ. От «криминала снизу» они защищаются, нанимая телохранителей, а от «наездов сверху» — засылая чиновникам взятки.

Что чувствует любой простой обыватель – даже сегодня, в большом городе – встречаясь с истинно, как ему известно, богатым человеком? Зависть? Может быть. Но более всего он ощущает подспудную ТРЕВОГУ. Обыватель сознаёт, что «богач», если вдруг захочет, сможет сделать с ним всё что угодно – и НИКТО НЕ ЗАЩИТИТ. Этот страх тем больше, чем больше вокруг богачей. И это не просто страх – это, по сути, стресс, так как «избыть» этот страх обывателю нечем: время идёт, но никаких средств защиты от произвола у обывателя не появляется.

Вот в этой нише и обосновываются – с большим удобством – коммунисты и прочие «левые».

 

Медийный образ богатства

Тут, кстати, интересный момент – образ того самого «богатея» в массовой художественной продукции: популярные книги, телесериалы, фильмы последних 20, а особенно – 10 лет. Нетрудно заметить, что и массовая литература, и популярная кинопродукция неустанно предъявляет массовому потребителю именно вышеописанный образ богатого человека как Чрезвычайно Опасного Существа.

Например, практически ни один телесериал не обходится без образа отрицательного персонажа – какого-то богатого (!) человека, предпринимателя (!!), с помощью подкупа (!), наёмных бандитов и коррумпированных чиновников стремящегося посягнуть на самые что ни на есть корневые права положительных героев: отбить девушку, отобрать законное имущество, засадить «по беспределу» честного человека в тюрьму, натравить на него же банду отморозков с бейсбольными битами, а то и просто подставить под прицел профессионального киллера…

Основной посыл такого рода произведений современного искусства прост: они в полной мере показывают читателям, что их тайные страхи небезосновательны – богатеи действительно опасны и способны на всё. А кто ж спасёт? Конечно же, «честные менты», реже – «честные сотрудники спецслужб», ещё реже – адвокаты и (подразумевается) честный суд.

Утешают ли такие хеппи-энды зрителей и читателей? Да, скорее всего, не очень: они ведь понимают, что «хороший и честный сотрудник спецслужб», презревший поганые сребреники распоясавшегося богатея – это скорее везение, чем гарантия…

 

Ниша красных

В древнегреческом недаром слова «страх» и «ненависть» обозначались одним словом – «фобия». Страх, если он долгий и неизбывный, имеет свойство легко переходить в ненависть. Наши российские обыватели богатых БОЯТСЯ, и уже поэтому многие быстро начинают и ненавидеть. В такой ситуации красная, коммунистическая пропаганда ложится на хорошо подготовленную почву. Содержащаяся в ней ненависть к богатым «вообще», ко всем богатым отвечает невротическим мечтам обывателя.

Как и либералы в примере выше, «красные» в России не обещают обывателю поднять его собственный уровень безопасности так, чтобы он соответствовал защищённости «богатеев». Но они обещают другое: уничтожить богатых, отобрать у них деньги, сделать их такими же беззащитными и, следовательно, неопасными, как и большая часть обычных жителей.

Как ни странно, но этой простой, хотя и печальной правды не понимают сами же российские предприниматели – оттого и все до сих пор возникавшие «предпринимательские партии», «политические объединения в поддержку бизнеса» и прочие начинания в этом духе ждала печальная судьба в электоральном плане. Как правило, предприниматели в РФ монотонно жалуются людям на «поборы со стороны властей», «отсутствие свободы ведения бизнеса», «бесчисленные инструкции и проверки», «неподъёмные налоги» и т.п. – не понимая, что люди не могут им сочувствовать, потому что они их БОЯТСЯ. Что с точки зрения простого человека ХОРОШО, если у предпринимателя остаётся мало свободы и мало денег – ведь это значит, что предприниматель становится занят, озабочен своими проблемами и МЕНЕЕ ОПАСЕН.

 

 

Социальные правила арифметики

И наоборот: любые, кажущиеся «людоедскими» воззвания «красных» на бизнес — в духе «обобрать», «задушить налогами», на худой конец – «поставить под жёсткий контроль властей» — встречаются «широкими массами» как минимум с сочувствием. Особенно им нравится идея про «жёсткий контроль властей». В принципе, обыватель в РФ очень не прочь, если весь бизнес «сидит» под контролем чиновника, мэра, прокурора или губернатора, покорно носит им «дань» и не смеет «рыпнуться» без слова «хозяина края». Такая картинка большинству кажется очень даже правильной.

 

Почему? Почему, если в какой-то области местный бизнесмен стал «хозяином», «кормит с рук» и местных бандитов, и всю местную власть – такая картина внушает ужас обывателю? И наоборот: если «хозяин» — это чиновник, то «всё в порядке»? Ведь очевидно вроде бы, что и там, и там – мафия, ведь «от перемены мест слагаемых сумма не меняется»?!

 

Меняется. Мы уже писали, что более всего пугает нашего обывателя САМОДОСТАТОЧНОСТЬ. Богатей, ставший «хозяином», подмявший под себя все органы власти территории – это ночной кошмар рядового жителя, потому что над такого рода мафиозо НЕТ НИКАКОЙ ВЛАСТИ «сверху». Он самодостаточен – то есть, в представлении обывателя, держит в руках жизни всех жителей.

 

Если же во главе «всех» чиновник – это не так страшно, с точки зрения совка: ведь чиновник «встроен в Вертикаль», и на него – хотя бы теоретически – есть управа…

 

Главный вывод

Коммунисты будут всегда собирать свою «жатву» голосов, если предприниматели продолжат свою старую тактику завоевания симпатий электората. Жителей в гораздо меньшей степени, чем того хотелось бы бизнесу, интересуют «новые рабочие места» и «благотворительность». Жителями в отношении к «богатым» движет не какая-то иррациональная зависть, а иррациональная ненависть, базирующаяся на вполне рациональном СТРАХЕ.

 

3. Нацисты

 

Третья сила – так называемые «русские националисты». Их основная специализация в России – защита невротизированного постсоветского обывателя от зловещей фигуры, которую мы здесь обобщённо обозначим как Нацмен (он же Мигрант, ЛКН, «чуркан», черножоп*й» и т.д., разнообразие велико). Чем же, собственно, Нацмен так пугает обывателя? Почему «борцы с нацменами» смогли выделиться в отдельную силу – ведь это означает, что страх перед Нацменом оказался у обывателя сопоставим по силе со страхом перед Чиновником и перед Бизнесменом?

 

Основы могущества Чиновника и Бизнесмена (и соответственно, причины порождаемой ими тревоги) вполне понятны: это в первом случае власть, во втором деньги. Властью и деньгами обычный обыватель обделён, и поэтому, как мы показывали ранее, он и чувствует себя перед ними беззащитным, так сказать, «голеньким».

 

Но, казалось бы, что такого страшного в представителях нацменьшинств? На первый взгляд страх перед ними кажется каким-то иррациональным. Ведь подавляющая часть «нацменов» от обычных обывателей ничем не отличается, кроме разве что забавного акцента или вообще недостаточного знания русского языка. Более того, многие «нацмены» (например, таджики на стройке), наоборот, очевидно много беднее среднего обывателя (и, видимо, поэтому зачастую соглашаются выполнять работу за такие суммы, которыми российский обыватель брезгует). Да и власти, вроде бы, у подавляющей части нацменов ещё меньше, чем у обывателя (то есть меньше «нуля»).

 

Откуда ж этот иррациональный ужас, который, по законам «фобии», то и дело переходит в ненависть? Некоторые даже начинают объяснять его какими-то якобы особенностями русского народа – будто бы врождённой ксенофобией, «общинным сознанием» и т.д.

 

На самом деле всё намного проще. У каждого отдельного «нацмена» может быть очень мало денег и совсем никакой власти, но обыватель всё равно его боится, так как видит за ним тень всесильной Диаспоры.

 

В принципе, «диаспора» — мудрёное слово, им козыряют в основном на националистических форумах «продвинутые» обыватели, стоящие на грани превращения в «пехоту» националистических движений. Средний обыватель не так уж образован, слова «диаспора» может вообще не знать, однако общий смысл термина чувствует, что называется, «печёнкой». В простонародном понимании та же самая идея «диаспоры» выражается расхожей фразой «они там все заодно».

 

То есть, в представлении обывателя, каждый нацмен в отдельности может ничего из себя не представлять, однако за каждым из них стоит некая могущественная организация из его соплеменников. И вот эти самые объединённые соплеменники всегда готовы предоставить нацмену поддержку и вытащить его из любых неприятностей, в особенности – если эти неприятности вызваны конфликтом с бесправным, беззащитным и никому не нужным российским обывателем.

 

Интересно, что не только у рядовых обывателей, но и «продвинутых», и даже у их вождей из числа «идейных националистов» представления о «диаспоре» самые размытые. Мало кто представляет себе, как эта организация (организации) функционирует(ют), кто там у них главный, есть ли у них штаб-квартира, каким образом принимаются решения и т.д. По сути, националистам о диаспорах известно лишь то, что диаспоры ЕСТЬ – и этого знания достаточно. Лишняя таинственность и недосказанность здесь только создаёт дополнительный ореол страха – так как всё не до конца понятное пугает.

 

В любом случае, и самому простому обывателю понятно, что таинственные диаспоры могут «скинуться» и решить для своих «нацменов» любые проблемы с подкупом «власть предержащих» (то есть Диаспора способна действовать как Бизнесмен) или же, через своих отдельных представителей в структурах власти, просто решить все проблемы (то есть Диаспора способна действовать и как Чиновник).

 

В представлении наших обывателей о «всемогущих диаспорах» как нигде видна невротическая составляющая. Дело в том, что постсоветский обыватель в социуме не просто одинок – он чувствует себя брошенным.

 

И это не универсальное, неоднократно описанное выдающимися философами Запада «экзистенциальное одиночество», присущее человеку во все времена и во всех странах. Мы здесь говорим об одиночестве социальном, или даже, точнее сказать, политическом. Обыватель постсовка предоставлен самому себе; местное самоуправление в российской структуре власти является фикцией, политическая активность, не связанная с обслуживанием местных органов власти, придушена по максимуму, всякого рода самодеятельные общественные организации, клубы по интересам, советы жильцов, советы родителей и т.д. – находятся в зачаточном или уже сразу в посмертном состоянии.

 

А самое главное – полностью, напрочь и навсегда Советской властью у обывателей отбита охота к любого рода силовым объединениям между собой. Таким образом, ни объединяться меж собой, ни влиять на силовые органы власти обыватель неспособен, да и не имеет возможности. ОН ОДИНОК.

 

Любопытно, каким образом в головах у российских обывателей эта беззащитность, неспособность совместно отстаивать свои интересы компенсируется на рациональном уровне. Часто такого рода неспособность обозначается как признак цивилизованности. Нацмены, мол, образуют диаспоры, потому что они дикари. А вот, скажем, татары, по мнению обывателей, являются цивилизованным народом: они диаспор не образуют, и, соответственно, обыватели их не боятся. «И мы, русские, тоже не образуем диаспор, потому что мы – цивилизованные, мы – европейцы!» — подобные мнения тоже часто приходится слышать.

 

Отсюда и также очень часто встречающееся чувство в отношении представителей нацменьшинств – обида. «Зачем они образуют диаспоры?! Это нечестно!» На форумах националистов в связи с этим нередко звучит и «крик души» — что диаспоры надо запретить. Законодательно.

 

Очевидно, что в основе этого страха №3, страха перед нацменами и их диаспорами – собственное сильнейшим образом фрустрированное и оттого вытесненное желание обывателя: быть под защитой какой-то сильной и доброй к нему общности.

 

Что же предлагают в связи со всем этим обывателю националисты? Какой именно «товар» он у них покупает?

 

Этот товар, как и двух предыдущих случаях, из того же разряда «ложных защит». Предлагается не повысить уровень защищённости обывателя, а просто сначала ограничить, а затем и просто убрать, элиминировать «раздражающий фактор». Как либералы предлагают ограничить всевластие чиновников, коммунисты – загнобить и придушить бизнесменов, так и нацисты – всего лишь обещают ограничить для «нацменов» и «мигрантов» возможности въезда в страну, передвижения по стране, а в перспективе – и вовсе запретить им появляться в стране.

 

В идеале «русских националистов» возникает «Русская республика» — полностью однородная в национальном отношении страна, где нет никаких ни нацменов, ни мигрантов, а все жители в равной степени абсолютно одиноки, беззащитны и беспомощны перед Властью (очевидно – властью русских нацистов). И эта однородность оставшихся в стране «русских» каким-то образом утешает.

 

 

Заключение

Все три описанных в данной заметке дискурса страдают общим недостатком: они так же невротичны, как и тот обыватель, которого они обслуживают. Сказанное, конечно, не означает лживости этих дискурсов. Наоборот, основа их силы и влияния на умы как раз и заключается в том, что они базируются – каждый – на своей, определённой ПРАВДЕ.

 

Безусловно, чиновники в действующей системе власти обладают вседозволенностью и стоят над законами, в связи с чем могут быть просто опасны для рядовых жителей. Правда либералов состоит в том, что эту вседозволенность надо ограничивать. Слабость либералов — в том, что часть этой вседозволенности они хотят непременно зарезервировать для себя – и этот «секрет Полишинеля» давно уже всем ясен.

 

Бизнесмены в действующей системе власти, действительно, тем в большей степени стоят над законом, чем больше средств на взятки они могут себе позволить. Несомненно, они могут быть опасны для рядового обывателя. Коммунисты правдивы в том, что «власть чистогана» может быть хуже и противнее, чем обычная тирания. Слабость коммунистов – что на словах уничтожая имущественное неравенство, сами они всегда хотят быть «равнее, чем другие» — и люди это всё ещё прекрасно помнят.

 

Нацмены и мигранты в действующей системе власти – одновременно и самые бесправные, и самые неуловимые. Безусловно, они из тех, кто в современной РФ может себе позволить быть если не «поверх», то «вне» законов. И этим они тоже могут быть опасны для обывателя. Правда нацистов состоит в том, что в системе власти, построенной по оккупационному принципу, малые сплочённые группы всегда будут выигрывать у одиночек. Слабость нацистов – в том, что они играют хоть и на реальном, но всё-таки на самом малом из трёх страхов обывателя. Как ни крути, но пока чиновников и бизнесменов обыватель боится всё же больше, чем мигрантов.

 

Общее для всех трёх направлений – то, что они стремятся не поднять уровень защиты обывателя, а просто опустить «раздражающие факторы» до уровня обывательской беззащитности и одиночества, до «уровня совка». В сущности, все три дискурса видят своим идеалом, «конечной точкой» этот самый Уровень Совка.

 

Проблема же в том, что Уровень Совка – очень низкий и неприемлемый. Поднять реальный уровень защищённости граждан в стране можно лишь одним способом – уничтожив сам оккупационный принцип формирования власти в стране. А вот на него-то никто и не покушается.

 

Тема короткоствола

В 80-е годы (которые вообще были полны, ввиду запретности темы, байками о сталинском времени) я несколько раз слышал такую историю. Значит, 1937 год. НКВД последовательно уничтожает всю верхушку Красной армии – командармов, комкоров, комдивов и т.д. Дошла очередь и до Будённого – чёрные «воронки» приехали к нему на дачу.

 

Однако Будённый оказался крепким орешком: у него ж там, как у легендарного командарма, был целый арсенал припрятан. В общем, засел он с пулемётом у себя на чердаке и стал отстреливаться. Нкведешники рассыпались цепью, стреляют, но подходить боятся. Возник такой временный цугцванг. И тут Будённый изловчился позвонить по прямой линии Сталину в кабинет (ну, у него ж была там прямая линия, как положено). Сталин взял трубку. Будённый орёт:

 

- Иосиф Виссарионыч! Тут какие-то… (выстрелы, свист пуль, ответная очередь)… какие-то люди приехали! За мной! Прикидываются, что из органов! (ещё выстрелы) Я отбиваюсь!! Кто такие, а?!

 

Сталин выдерживает паузу, задумчиво сосёт трубку, потом отвечает со своим мягким кавказским юмором:

 

- Дэржис, Сэмен! Паможем!

 

И потом звонит Ежову и приказывает отозвать чекистов. Вот так, типа, Будённому и удалось пережить «чистку» 37-го.

 

История эта, помимо своей восхитительной бредовости, хороша ещё тем, что здорово иллюстрирует «блеск и нищету легалайза оружия». Вот Будённый, сумевший в сей народной сказке при помощи припрятанного оружия отбиться от «ежовых рукавиц». И вот наша реальная история, в которой, как мы прекрасно знаем, преспокойно перебили почти всех советских маршалов и генералов, и отбиться подобным образом никто не смог и даже, как мы знаем, не пытался. В реальности все красные командиры, не говоря уж о рядовых гражданах, покорно шли на заклание, понукаемые конвоирами НКВД. Редко-редко, один случай на тысячу, кто-то из «намеченных к зачистке» позволял себе воспользоваться своим оружием – чтобы застрелиться.

 

Дурацкая версия, озвученная выше, «почему Будённый выжил» - это, без сомнения, что-то типа «народной альтернативной истории», попытка исправить и расцветить мрачную летопись реальных событий, хотя бы в воображении…

 

Реальность же совка такова: ОНИ НЕ СОПРОТИВЛЯЮТСЯ. И это не зависит от того, есть ли на руках оружие. Возьмём ту же армию, но уже ближе к нашим дням: 60-е, 70-е, 80е-90е – во все эти годы в Советской армии самым пышным цветом цвела «дедовщина». Издевательства и унижения над «молодыми солдатами» первого года службы зачастую принимали весьма жестокие и изощрённые формы. И при этом – случаи расстрела в карауле чрезвычайно редки, практически единичны.

 

А казалось бы: ведь «духи» и «салаги» периодически, во всех частях, кроме стройбата, ходили в караул. В карауле каждому солдату выдавали АКМ с двумя полностью снаряжёнными магазинами БОЕВЫХ патронов! «Дедушки», виновные в издевательствах, тут, рядом. Вот мечта вечно «униженного и оскорблённого» совка – эх, мне бы автомат… Нет, никто и практически никогда не стреляет.

 

Дело не в оружии. На мои писания насчёт «беззащитности обывателя» часто отвечают сторонники короткоствола – мол, отлично! Надо ж просто разрешить легалайз – и все обыватели мигом почувствуют себя защищёнными!

 

Но короткоствол не защитит одиночку от произвола властей. И главное – он не защитит того, кому с детства внушена мысль о бесполезности и, более того, ГРЕХОВНОСТИ (в советском смысле) самозащиты.

 

Сторонники короткоствола никак не могут понять, что люди, не приученные защищать сами себя, воспринимают их проповеди с обратным знаком: там, где первые видят вожделенную безопасность («ну наконец-то у меня есть оружие, я спокоен!»), вторые ощущают жесточайший стресс и тревогу («боже, это что ж, У ВСЕХ теперь есть оружие??»). Большинство обывателей не хотят ни от кого защищаться; они хотят, чтобы ни у кого не было возможности на них напасть В ПРИНЦИПЕ.

 

Если вы боитесь быть покусанным, у вас тоже есть два варианта: или самому обзавестись внушительной челюстью с клыками в два ряда – или добиться, чтобы все ходили в намордниках. Как нетрудно видеть по всем дискуссиям на эту тему – большинство «хомячков» полностью за второй вариант, сторонники легалайза – в меньшинстве.

 

И, возвращаясь к началу: короткоствол не решает главную проблему Отечества – проблему беззащитности населения перед произволом Власти. Без солидарности внутри широких общностей короткоствол не поможет – как не помог бы пулемёт реальному Будённому.